|
ОТЗЫВЫ И РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ
Для
более удобного ознакомления с поступившими на книгу отзывами и рецензиями
|
|
L'obsession autocrate La Russie d'apres le 11 september, ses handicaps historiques,
ses maux De
la Russie de Youri Afanassiev. Historien, Youri Afanassiev a ete
une figure de proie du mouvement rerormateur en URSS quand la perestroika
de Mikhail Gorbachev hesitait entre le conservatisme et la democratisation.
Depuis le debut des annees 1990, il s'est retire de la vie politique
dans l'universite privee qu'il a creee, decu par le retour de la Russie
e de ses dirigeants a leurs vieux demons. D.V. Монд.
29 ноября 2002г. Навязчивая идея автократии Историк Юрий Афанасьев стал центральной фигурой реформаторского движения в России в тот момент когда перестройка Михаила Горбачева колебалась между консерватизмом и демократизацией. С начала 90-х годов он оставил политическую жизнь, разочаровавшись возвратом Росии и ее руководителей к демонам прошлого, и посвятил себя работе в созданном им университете. Книга, перевод которой только что вышел во Франции, представялет собой детальный перечень, изобилущий историческими трудностями России, ее недавними поражениями и слабыми надеждами. Юрий Афанасьев не позволил себя ввести в заблуждение сближением Владимира Путина с Западом после терактов 11 сентября 2001 года. "не было счастья, да несчастье помогло", пишет он , цитируя русскую пословицу. У него вызывает раздражение этот американский мир, который под прикрытием глобализации угрожает обрушиться на все страны. Он добросовестно сравнивает лечение, навязанное посткоммунистической России Западом, с судьбой Германии после первой мировой войны : " В свое время нам были известны требования выплаты всех контрибуций и долгов, а также обуздание имперских амбиций", пишет он. В то же время он прекрасно знает, что корень зла, от которого страдает его страна заключается не в этом. Несомненно, "метастазы кризиса "глобального" мира в современной форме неолиберализма" не чужды России. Далее он отмечает, что " оказавшись на месте, (эти метастазы) развивились по-русски, и в их современном развитиии мы находим и всю нашу вековую историю, и весь абсурд и странности настоящего времени". Ибо вопрос о власти находится в центре любого рассуждения о русской истории и ее современной ситуации. Карамзин писал, что " для того, чтобы обеспечить прочность государственного существования, гораздо важнее превратить людей в рабов, чем несвоевременно дать им свободу". В этом сущность автократии, разделение между властью и обществом, при котором первая не исходит из второй, а напротив, ее создает, развиваясь вне ее и чаще всего против нее. По словам Юрия Афанасьева, Владимир Путин действует подобным образом, ослабляя влияние политических деятелей, не входящих в состав президентской администрации для того, чтобы усилить "вертикаль власти", а также, когда он нацеливается на бюрократию " в качестве составляющего элемента власти". Таким образом, он создает "монархо-большевисткую" форму, которая приняла внешний облик демократии, не имея ее субстанции. Все это происходит во благо и величие России, которая считается незрелой. Опираясь на недавно проведенные опросы населения, Юрий Афанасьев показывает ухудшение социального положения, рост нищеты, обострение ранее забытых болезней, снижение продолжительности жизни… В этих условиях, выживание становится нормой, "символы его собственного бессилия становятся позитивно окрашенными" под лживым образом "особенной судьбины" русского народа.
Д.В.
Ректору РГГУ Дорогой Юрий Николаевич, Огромное спасибо за книгу! Читаем с большим интересом и волнением, но и с горечью за Россию. Суровая правда ведь всегда приносит боль. Особенно, если она беспощадна. Но без нее Россия не воспрянет. Возможно, сближение с Америкой положительно скажется на ее внутренних проблемах. Хотя, полагаю, уже наметились первые трещины в отношениях. Радуюсь что у Вас большой авторитет в широких прогрессивных кругах интеллигенции. Работая над своим архивом, а также в прессе по поводу Вашего визита в Ригу, с огромным удовлетворением снова перечел Ваши статьи 1988-1989 годов. Многое из того сбылось, а это так редко в нашей жизни. Хороших праздников и новых удач в жизни! Обнимаю и жму Ваши мужественные и сильные руки. Мечтаю еще свидеться снова. С очень теплым и сердечным приветом, Ваш Маврик Вульфсон. Рига,
Латвия. Уважаемый Юрий Николаевич!
Уважаемый Юрий Николаевич!
Дорогой
Юрий Николаевич! Ваш
Д. Гранин Журнал-обозрение "БИБЛИО-ГЛОБУС" Ю.
Н. Афанасьев. ОПАСНАЯ РОССИЯ: ...Вспоминают,
что Лев Толстой, прочитав рассказы Леонида Андреева, запальчиво заявил:
"Он пугает, а мне не страшно". Сегодня, когда наше телевидение
ежедневно показывает по два-три американских "ужастика",
мы можем сказать то же самое - только не с гордостью, а скорее с благодарностью,
не понимая, чего же не хватало графу... Хорошо ведь, когда не страшно. Ю. О. Газета "История" №11 А ВСЁ-ТАКИ ЖАЛЬ... Ректор Российского
государственного гуманитарного университета Юрий Николаевич Афанасьев
сделал в советские годы быструю карьеру: окончив исторический факультет
МГУ и оказавшись на комсомольской работе, дорос до звания главного
пионера СССР - председателя Центрального Совета Всесоюзной пионерской
организации имени В.И. Ленина. Затем было проректорство в Высшей комсомольской
школе при ЦК ВЛКСМ, работа в Институте всеобщей истории АН СССР...
В 1986 году доктор исторических наук профессор Афанасьев стал ректором
Историко-архивного института, превратив его в одно из самых ярких
и авторитетных учебных заведений постперестроечной России - РГГУ. Положим,
идеологу в России всегда нечего сказать. Да и не к чему говорить -
его не услышат. У нас у кого власть, у того и идеология. России как
национальной идеи не существует. И вспомнить здесь нечего, разве кроме
кратковременных вздрыгов А.Б. Чубайса в пору, когда он был при одной
из своих политических должностей (сейчас и не вспоминается, какой,
но сусловским нафталинным ароматом разило на всю Россию). Сергей ДМИТРЕНКО Газета "Демократический
выбор" № 45 (277) ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ? В истории человеческих цивилизаций
вулканическим горным цепям из книг по коммунизму противостоят "горные
массивы" из книг по либерализму. Но если коммунистическое учение
очень легко усваивается инертным большинством (как правило, недовольным
своим положением, завистливым и несамостоятельным), то либерализм
очень труден для восприятия даже для значительной части творческого
меньшинства. И речь здесь не столько о сложности либерализма как системы
воззрений. Строго говоря, либерализм - это не мировоззрение, в котором
все аккуратно расставлено по своим полочкам. Речь прежде всего идет
о мощных наслоениях в каждом пласте ментальности всевозможных стереотипов,
ложных представлений и вполне искренних заблуждений.
[1]У Афанасьева – "великодержавная". – Прим. сайта. 
RUSSIE ACTUELLE : LE BILAN D'UN HISTORIEN EN LISANT YU. N. AFANASIEV OU, LORSQUE CASSANDRE REFUTE LA METHODE COUE par
Guy IMART Le nouvel ouvrage de Yurij Afanasiev Opasnaja Rossija, recemment paru chez Fayard sous un titre emascule (pourquoi ?) : De la Russie, est un livre apre, souvent desespere mais courageux et intellectuellement vivifiant. Il fait suite a une premiere enquete, Ma Russie fatale , publiee en 1992, tout aussi iconoclaste, mais encore marquee, un an apres l'echec du pseudo-putsch, par un espoir prudent et une implication personnelle de l'auteur dans l'effort de renouveau civique. Ces deux livres se repondent a dix ans de distance, ce qui confere au nouveau temoignage de l'auteur une precieuse epaisseur historique. Ils recouvrent un " stade " relativement homogene de l'histoire contemporaine russe, allant des premiers signes de la crise du systeme (avec la Perestroika) jusqu'au retablissement sinon totalement acheve, du moins programme, dudit systeme, adapte certes aux sequelles d'une chute nullement finale en 1991, mais typologiquement fidele a un archetype intemporel. La traduction du titre original (Opasnaja Rossija) eut gagne a etre Dangereuse Russie, d'abord pour eviter une derobade qui, a l'evidence trahit la pensee de l'auteur, mais aussi, afin de souligner le parfait contraste entre l'approche de Yu. Afanasiev, dans ses livres complementaires a la structure etrangement parallele, et l'optimisme gratuit, le conformisme indefectiblement loyaliste ad majorem Rossiae gloriam, voire l'option commercialo-politiquement correcte d'une Victorieuse Russie , parue egalement en 1992. Le succes mondain de ce dernier ouvrage permet de mieux comprendre pourquoi une opinion publique francaise, deja anesthesiee par la " gorbomanie ", et maintenant par l'image idyllique d'une Russie " integree a la communaute internationale ", " democratique ", " apaisee ", " civilisee ", n'a pas su reserver a Ma Russie fatale toute l'attention que son acuite meritait. Opasnaja Rossija surprendra sans doute, choquera meme certainement, tant, au-dela du Landernau de la slavistique, mass media et declarations officielles nous ont peu prepares a quelques verites ameres et inquietantes. Difficile, par contre, de juger, un an apres sa parution en Russie, de l'impact de ce livre sur l'opinion russe au dela du cercle habituel des intellectuels et des deux capitales : le chiffre - ridicule - de son tirage (trois mille exemplaires) fait penser a une edition a frais…sinon d'auteur, du moins d'Universite, et a la reapparition d'un type nouveau de samizdat. Ces deux etudes pourraient etre qualifiees de manuels de " sovietologie post-sovietique " car ils empruntent a la variante classique de cette discipline son double examen d'un Pouvoir-source-unique-d'initiatives. Politologique d'une part, en matiere de stagnation comme de reformes, socio-psychologique ensuite pour traiter d'une societe vouee a l'impuissance et a la confusion. Une difference toutefois : sans un contexte de de-marxisation, l'economie ne se voit plus reconnaitre que le role auxiliaire qui, de fait, est en Russie le sien, subordonnee qu'elle est non aux besoins de la population mais a la raison d'Etat, aux appetits des nomenklaturas et aux imperatifs du complexe militaro-industriel. Mais l'importance decisive reconnue par l'auteur a l'Histoire et au passe (et qui ne releve certes pas chez cet historien d'une deformation professionnelle) aurait tout aussi bien permis de parler ici de " sovietologie pre-sovietique ", tant remarquable d'immuable continuite est le schema socio-politique ici decrit et qui predomine a travers les ages et au-dela des changements apparents de regimes. * Examinons, en priorite, le poids, ou plutot la pesanteur, que l'auteur reconnait a l'Histoire russe, notamment dans ses " specificites ", reelles ou mythiques. La est le socle sur lequel repose toute l'enquete menee par Yu. Afanasiev, de la decoule son apprehension de la Russie et des Russes, a la difference de l'approche " morale " courante en Occident. Comme historien, Yu. Afanasiev souligne d'abord que la Russie contemporaine, traumatisee, cherche a definir son identite par un recours au passe dans lequel elle ne decouvre que…l'absence d'identite, tant la vulgate sovietique, implantee tel un Petit livre rouge dans son cerveau, y a developpe une " amnesie militante " (I - 71). Il souhaite donc une redecouverte de l'histoire nationale apres des decennies de confiscation, obliteration et falsifications realisant " le stade industriel de l'obscurantisme " (I - 70). Cette relecture doit se faire sur la base d'un examen honnete, sans a priori, d'archives enfin accessibles, afin de tordre le cou aux multiples mythes qui la deforment et constituent autant de sources de soumission et d'abetissement collectifs. A cette exigence d'honnetete intellectuelle s'opposent neanmoins et la raison d'Etat, variable mais omnipresente, et le conservatisme populaire. En regle generale, lorsqu'un historien, francais ou etranger, laisse entendre que Vercingetorix a pu, au moins a un certain moment, etre un " collaborateur " au service des Romains ou qu'il ecorne, en revelant tel detail sordide, la " gloire " de Louis XIV ou de Napoleon, la discussion qui s'ensuit reste limitee a son aspect scientifique, suscitant eventuellement dans le public une curiosite polie sans dechainer de passions partisanes (1789 et la Resistance faisant remarquablement exception). En Russie, par contre, de Kurbskij a Tchaadaev - et jusqu'a nos jours - , ecrire qu'a Koulikovo, Dmitrij Donskoi a agi contre l'usurpateur Mamai surtout en vassal discipline de son souverain gengiskhanide legitime, ou declarer publiquement que les reformes de Pierre le Grand (I - 190), comme celles de la " Grande " Revolution de 1917 furent, dans leur essence profonde, conservatrices et reactionnaires par la reactivation d'un ordre politico-social en voie d'abandon, releve de l'indecence, de l'indignite nationale, du blaspheme antipatriotique et met le miserable qui osa au ban des societes (la societe restant encore a naitre). Ces societes multiples, slavophile, occidentaliste, populiste, nationaliste, ecclesiastique, gouvernementalo-etatiste, se recouvrent d'ailleurs, du moins partiellement. En tant qu'historien, Yu. Afanasiev (dont les positions rappellent souvent celles d'Andreas Kappeler ) ne pretend pas opposer a cette vertueuse indignation une illusoire istina ou verite revelee. Il tend a definir un ensemble de theses documentees, s'inserant dans une vision coherente, car la " verite " historique, toujours asymptotique, decoule, comme la preuve par neuf, d'un reseau de justifications croisees et interdependantes. En tant que citoyen, il insiste sur l'urgente necessite de depasser et d'assumer cette Histoire, surtout dans sa version officielle, afin d'en briser le cercle vicieux, de sortir d'une cyclothymie qui, de Temps des Troubles en pseudo-Revolutions et en vraies Restaurations, voue la nation russe a l'immobilisme et a l'exclusion. L'axe principal de l'ouvrage nous ramene ainsi a la question suivante, tantot implicite, tantot explicite, suggeree au debut par l'examen historique et reprise a la fin par une evaluation des chances de reformes : dans l'analyse du Present comme dans les projections sur l'Avenir, s'il est sain de ne plus se fier aux constructions ideologiques du marxisme ou de ses re interpretations leniniennes, convient-il pour autant de negliger le simple bon sens marxien ? Ne faut-il pas se demander quelle est l' " infrastructure " (historique, institutionnelle, sociologique, psychologique, etc…) et de la caste dirigeante et du peuple, et si cette infrastructure est en mesure de generer une " superstructure " democratique et liberale ?. Question etrangement esquivee en Occident depuis le debut de la Perestroika par une vulgate mediatique, mondaine et politicienne qui cherche a accrediter le mythe d'une transsubstantiation du regime par quelque operation magique veritablement non faite de main d'homme. L'auteur signale - et demontre - a quel point la pregnance, le poids du Passe, son enracinement dans la vision du monde de la caste etatique et du peuple predetermine les attitudes et les choix contemporains. Selon lui, c'est du decalage entre mythes pseudo-fondateurs et realite nue que decoule une permanente schizophrenie collective paralysante, source d'archaismes et de retards multiples. D'une part, les particularites, indeniables, dans l'evolution historique du pays (predominance de la composante collectiviste, permanence et auto-renouvellement de l'autocratie, perennite de l'archetype oriental, absence de societe civile horizontale autonome, etc…) ne doivent plus, une fois devoilee leur nature antidemocratique et antinationale, etre erigees, non sans masochisme, ni en alibis justifiant l'auto perennisation et l'auto sacralisation du Pouvoir, ni en mythes cautionnant, aux yeux du peuple, ledit systeme (eurasisme, missionarisme d'hier ou, sous son nouvel avatar, internationalisme proletarien sous controle russe, communalisme, fantasmes de la narodnost', sobornost' etc…). D'autre part, la Nation, afin de parfaire la fixation de son identite, doit renoncer a la notion d'Empire, necessairement fondee sur la violence et la dilution du foyer national. Enfin et surtout, cette Nation doit s'autodelivrer de tabous suicidaires, et l'auteur conduit cette derniere demonstration a partir de l'exemple concret du leninisme. On comprend, etant donne l'impregnation des esprits par sept decennies de propagande, que Yu. Afanasiev ait choisi ce theme en raison de son exemplarite pedagogique. Il n'en reste pas moins que sa demonstration de la mediocrite de l'apport specifiquement leninien en matiere philosophique ou de la vulgarite de ses simplifications n'apporte rien de neuf au lecteur occidental, a celui du moins qui ne se contente pas de l' " acquis " en politologie et qui, avec A. Besancon, a deja su qualifier le leninisme de " charlatanisme ". L'historien Afanasiev souligne d'ailleurs lui-meme tout ce qu'il doit a divers emigres, et surtout a Berdiaev, dans l'analyse de la composante crypto-religieuse du leninisme. Mais - et ceci est bien un apport personnel - l'auteur ne s'arrete pas la. Sans nier, bien sur, les sources occidentales du leninisme, il en traque les racines, pionnier en la matiere sinon dans l'absolu, du moins parmi les auteurs " de l'interieur " entierement faconnes par le systeme avant leur liberation intellectuelle. Et ces racines sont bien autochtones, profondement populaires, nees du sol, nourries par la pocva, le terreau national. On touche ici a ce qui constitue un premier apport essentiel a l'etude de la dangerosite russe. * S'il se conforme en cela a la tradition russe qui fait de l'intelligent le revelateur des sentiments du peuple et son maitre a penser, il renoue, contre ceux qui justifient et mettent en systeme ces sentiments, avec la tradition d' " admonestation " de ce meme peuple, illustree surtout par Tchaadaev, dont la severite implacable, la cruaute meme parfois, est a la mesure d'un amour decu et inquiet. Entreprise courageuse, quasi-suicidaire, tant il risque, bien que Russe lui-meme, de se heurter a la fin de non-recevoir imparable, opposee a l'etranger : vy nas ne ljubite (vous ne nous aimez pas), voire - et cette mesaventure ne lui fut pas epargnee (I-84, 165) - de se trouver affuble d'une opportune origine…juive !. D'emblee (et il est remarquable que l'auteur aborde par la son analyse de la dangerosite russe, I-17), Yu. Afanasiev souligne l'etonnant contraste entre l'atmosphere de crise chaotique des institutions, de profonde dereliction de la population, et, en depit de l'ecroulement de l'Empire russe (I-173), la persistance, voire le regain continu (I-165) d'orgueil chauvin, fondes sur les notions de " grandeur " et de " grande puissance ". Et il s'empresse d'administrer a ses compatriotes une lecon de modestie en replacant la Russie post-sovietique au rang qu'elle occupe reellement dans le monde reel et en denoncant quelques prejuges sui generis sur la richesse du pays, sa vastitude ou autres idees preconcues sur la propriete, le bien-etre, la fortune, lesquels, agissant en veritable opium du peuple, contribuent a le maintenir en-deca de la modernite occidentale. Les rodomontades putiniennes, les fausses menaces cachant mal de vraies faiblesses, la nostalgie d'un passe revolu ancree justement dans ces couches populaires qui en beneficiaient le moins et en supportaient le plus le cout humain, ne font que legitimer davantage ce retour sur terre, car rien de solide ne saurait etre edifie sur ce permafrost desormais soumis au degel. A moins, naturellement, que ces symptomes ne signalent le debut d'une nouvelle ere glaciaire. Tous ceux qui, en Occident, ont encore dans l'oreille les incessants " a u nas.. " (" tandis que chez nous… ") ponctuant fierement, sur n'importe quel sujet, les declarations de tant de Sovietiques, reconnaitront que cette medecine, amere mais salutaire, s'imposait afin d'expurger un nombrilisme toujours trouble. Comme elle s'imposa dans le passe a tous les pays occidentaux, tour a tour. Sur le fond, on note une remarquable complementarite entre les espoirs, les satisfactions propres au contexte moderement prometteur de 1992, et les desillusions, les angoisses decoulant de l'evolution du Pouvoir sous Putin. On a ainsi, " en creux ", sur divers themes, un catalogue des valeurs jugees essentielles et necessaires par l'auteur, et donc, la ou celles-ci font defaut ou sont remplacees par des attitudes jugees negatives un tableau des pesanteurs d'origine populaire. Il s'agit, pour l'auteur, de creuser jusqu'au fondement de cette construction mentale, jusqu'aux racines de ses implications sociales et psychologiques, puisque c'est en elles, plus que dans les erreurs des reformateurs, d'Alexandre II a Eltsine, que reside la raison principale des echecs repetes de toute reforme en Russie (I-173). Reprenant les donnees objectives imposees au pays, tantot par la nature ou la situation geographique, tantot par l'Histoire, l'auteur montre comment ces handicaps sont responsables des specificites russes qu'avec Vassilij Grossman (II-290) il estime " nees de la non-liberte " et donc sources de retard. Il montre surtout comment, par " surcompensation ", ces particularites ont ete subjectivement erigees en marques identitaires et en sujets de fierte. Ce qui cree un cercle vicieux et des situations sans issue. Ce rappel de choses, en principe connues, pourraient lasser, si l'ignorance, le mepris ou on les tient en Occident, l'obstination a les masquer par une desinformatsia aux multiples visages ne rendaient imperativement necessaires leur repetition et leur demonstration. L'immensite de l'espace (I-178), sa monotonie, son absence de limites tranchees ont facilite, par exemple, en reponse aux difficultes qu'elles engendraient, la fuite en avant dans le " champ sauvage " alors que des problemes analogues mais d'une autre nature (le cloisonnement geographique) avaient conduit l'Occident a elaborer un droit contractuel fonde sur le respect mutuel et la rule of law. Cette fuite, a son tour, a empeche l'apparition d'une sociabilite horizontale, reciproquement structuree et non imposee verticalement par un Pouvoir exterieur en fonction de ses propres interets, de ses valeurs. Ce quasi-nomadisme d'une population atomisee qui n'a pu secreter ses valeurs et donc assumer la responsabilite de les defendre a ete aggrave par la soif d'expansion du Pouvoir. De la, un pays aux frontieres erratiques, donc, sans foyer national, qui n'a pu assurer la fixation de l' " assiette " d'une identite autodefinie. Que s'ajoute a cela l'intrusion d'un Orient greve de pesanteurs encore pires, et ce sont les mecanismes sociopsychologiques les plus naturels qui, soit font defaut, soit sont pervertis. A titre d'exemple, l'auteur signale combien l' " economie de l'ombre " - a l'origine, saine reaction contre l'inanite de la planification etatique - au lieu de donner naissance, quand s'effondra le Gosplan, a une economie de marche, a evolue en une gigantesque foire d'empoigne, effacant chez l'apparatchik comme chez l'homme de la rue, tout distinction entre le fruit du travail et le vol et justifiant de la sorte le retour a la repression comme element regulateur. Si, en 1992, Yu. Afanasiev notait (I-131) : " Nous sommes au seuil de la formation d'une societe civile ", et relevait (I-61) quelques signes avant-coureurs d'une " energie ", d' " initiatives " au sein du peuple, ce qui l'autorisait ainsi a parler (I-62) de " coupure historique ", d' " ouverture ", et meme a affirmer (I-197) qu' " on ne peut deja plus revenir en arriere ", que " la route du passe est definitivement coupee ", s'il saluait la fin (I-168) de " notre vieille pretention a la singularite, a la dissemblance, a une predestination, a une mission originale ", s'il se rejouissait enfin du refus de " demander a aucune theorie, a aucun livre sacre, de nous montrer comment supprimer le mal et fonder la cite ideale ", il lui faut, dix ans apres, revenir a une analyse " classique " pour rendre compte de la realite psychologique et sociologique. Face a un Pouvoir imprevisible, car " decoulant toujours d'un conflit " (I-75), face au n?ud gordien de problemes inattendus et interdependants, la population retrouve son reflexe defensif de nivellement par la base (II-64), se refugie dans un " ideal " de mediocrite egalitaire, de rejet de toute ambition, dans la crainte de tout initiative, dans le repliement frileux et amer sur le traditionalisme le plus conservateur. Des 1992, l'auteur avait bien mesure le risque de ce reflexe de survie qui appelle inevitablement le recours a un " pouvoir fort " (I-64) : " …nous rebroussons chemin, et nous nous blottissons sous l'aile protectrice de nouveaux guides du peuple " (I-131). Plus de " revolution par en bas " (I-135), ni de " de-etatisation " (I-134). Le mouvement democratique de 1991 a eclate (I-276), et nombre de ses membres, comme certains anciens dissidents, ont meme rejoint les rangs des etatistes !. Une double Restauration vient " sanctifier " ce retour en arriere (II-145). C'est, d'une part, face a une population " privee des idees simples d'hier " (II-288), un recours, instille par le nouveau Pouvoir, a la parapsychologie, a la xenophobie, a la chasse au facies, a tout un arsenal heteroclite de slogans ecules, eriges en symbolique nationale : la Sainte Russie, Moscou-Troisieme-Rome, Autocratie-Orthodoxie-Populisme, etc… C'est, d'autre part, le retour par la base a une slavophilie simplifiee, source d'autojustification et d'automystification : denigrement de la rule of law et des garanties legales, tenues pour mesquines et pharisiennes face au " moralisme chretien " et a la " verite interieure ", a l'idee d'une " symphonie " unissant le peuple a l'Etat, a l'exaltation du communalisme.. Et ce retour s'effectue dans une societe atomisee, dependante, impuissante, au champ d'action d'autant plus reduit que celui de l'Etat s'etend, dans une societe ghettoisee par la misere, n'ayant jamais pu acquerir d'autre experience civique, et donc d'autre vision du monde que celle qui decoule du " malheur russe " et d'une survie precaire. Le resultat - et l'auteur revient inlassablement, sous divers angles, sur ce theme (II-95) - , c'est un peuple inquiet, non prepare aux transformations (souligne par nous)., car n'ayant " jamais ete necessaire a la modernisation " (II-101), un peuple a l " ame dechiree " (II-139, en francais dans le texte), une societe " friable " (II-288), vouee " a une absurdite chaotique dans les esprits ", bref, normalisee. Autant de nouvelles affirmations qui prennent le relais des craintes latentes des 1992 : " la conscience de masse de la societe russe est parvenue a un etat de totale deliquescence " (I-316), " la societe russe est restee immuable, avec son passe insurmontable " (I-173), " l'homme post-communiste a tous les traits de l'homme communiste " (II-373), " quelques decennies de malaxage de la pate humaine, quelques dizaines de millions de victimes n'ont pas entame ces racines, et les surgeons de notre vieux traditionalisme russe sont prets a refaire surface ". Et l'auteur de devoir rappeler la malediction centrale, typiquement orientale de ce n?ud de viperes de la pocvennost' (enracinement) : un peuple victime, mais aussi complice et acteur de la perennisation de son martyre. " Les structures totalitaires n'ont pas toutes ete inventees par les bolcheviques, mais aussi developpees par eux a partir des traditions russes " (I-34), tels ces schemas de base (patriarcat, communalisme) que " le communisme a recycles ". En derniere analyse, " faute d'un douloureux travail sur nous-memes " (I-22) - car on ne " saute " pas impunement le stade du repentir et de l'epuration - a l'autonomie civile (jusques et y compris la secession civique), une partie toujours majoritaire de la population a prefere la tyrannie domestique (jusques et y compris l'autogenocide). On en vient a se demander - et le regain de soutien a Putin malgre l'hecatombe des otages a Moscou confirme cette hypothese - si le fameux " syndrome de Stockholm ", unissant victimes et bourreaux, ne devrait pas etre plutot qualifie de " syndrome de Moscou ". Sa " philosophie ", conforme a des siecles d'histoire russe , a ete parfaitement exprimee par le dessinateur humoriste du Monde, qui, au lendemain du " nettoyage " (zacistka) du theatre, croquait un Putin declarant haut et fort : " Je ne permettrai jamais aux Tchetchenes de massacrer les Russes a ma place ". * C'est sur la base de cette double analyse, historique et socio-psychologique, que l'auteur aborde le volet politologique de son etude. Mais, par la force des choses, l'examen se fait plus politicien que politique, sans la dimension civique sensible dans Ma Russie fatale, non seulement parce que, dans ce second ouvrage, l'auteur n'est plus acteur des evenements (mais toujours citoyen), mais plutot parce qu'en dix ans, la vie publique, en Russie, a retrouve les caracteristiques repetitives, banales et desesperantes d'une furieuse Wille zu Macht. Si, pour le public russe, il sait eclairer les ressorts et la logique interne d'une chronique trouble (celle des arcanes du Pouvoir), il apporte aux lecteurs occidentaux la refutation de deux escroqueries intellectuelles que des mass media autodesinformes et des politiciens adeptes du wishful thinking leur ont impose des Gorbatchev et surtout apres 1991 : la pretendue " fin du communisme " et la mythique " democratisation " de la Russie. Sur le premier point - les Russes n'ayant plus d'illusions sur le sujet - l'auteur n'expose ses vues qu'indirectement, et, on l'a vu, tout au long de son enquete sociologique. De quelle " fin " parle-t-on ? Si, par " communisme ", l'on entend la version falsifiee du marxisme tel que l'a officialise Lenine, alors, il faut reconnaitre que sa mise en pratique, en Octobre 1917, n'a dure que quelques mois (de la quasi-fin de la Guerre civile a la NEP) - le temps qu'il fallut aux nouveaux dirigeants pour en comprendre les potentialites suicidaires. Si l'on entend par la la Restauration stalinienne de l'opritchnina et du servage, alors, il faut convenir que la toute puissance du NKVD-KGB-FSB est encore loin de sa fin et que le statut de la terre et de la paysannerie reste toujours a definir. Si l'on designe par la l'ideologie primaire de " materialisme dialectique ", alors rappelons qu'elle cessa de vraiment regner sur les esprits des le milieu des annees 1930, et qu'en 1991, elle n'exigeait plus que des demi-genuflexions rituelles, d'autant plus sarcastiques et baclees qu'elles provenaient des Grands Pretres du culte eux-memes. Si l'on nomme ainsi la feuille de vigne censee dissimuler, de Staline a Brejnev, Andropov, etc.., un imperialo-chauvinisme exacerbe, alors, convenons avec l'auteur que, ladite feuille desormais otee, le phenomene est toujours d'actualite. Enfin, si l'on entend par la le " socialisme reel " (Realsozialismus !) resultant d'une revolution conservatrice qui dissimule sous un bavardage social et " progressiste " une mentalite collective d'assistes a l'egalitarisme envieux et parasitaire, craintive de toute responsabilite, remarquons que ces traits, caracteristiques du savok ont survecu a l'implosion de leur matrice. Cette recette, qui a fait le succes de Putin, presente d'ailleurs pour tous les politiciens du monde trop d'avantages pour ne pas se survivre typologiquement sous divers avatars folkloriques fondes sur le culte des " acquis ", rentes de situation et empilement de privileges. On n'oubliera pas notamment que ces composantes, presentees comme variantes light de ce socialisme mais rattachables au tronc commun jacobino-gauchiste, malgre l'abandon force de quelques territoires superficiellement et temporairement occupes (Albanie, etc..), reapparaissent, trotzko-relookees, un peu partout ou manque l'experience pratique de leurs consequences ultimes. N'a-t-on pas recemment entendu reprendre en ch?ur le frais refrain de l'Internationale dans un bureau ministeriel parisien ? Non, Bonhomme n'est pas mort, et le spectre de son etatisme demagogique nous hante encore. L'auteur, aujourd'hui, ne se risquerait sans doute plus a signaler, comme en 1992, la fin du " developpement continu d'un certain socialisme sur terre " (I-131). Il note plutot desormais (II-137) que les principaux problemes de la Russie " decoulent non de la fin du communisme, mais, au contraire des pays d'Europe centrale et de La Baltique, de son incapacite a en sortir et a passer au post-communisme ". Sur le second point, la question de la " democratisation " du pays, le jugement de Yu. Afanasiev est tout aussi net. En ce qui concerne le peuple russe, le retour au culte du Guide-Sauveur a eu pour effet (II-373) qu' " en dix ans, non seulement ne s'est formee aucune vision nouvelle du monde, mais que l'idee democratique et les valeurs liberales ont ete devaluees ". Quant a la caste dirigeante, l'auteur note (II-99) que " les elements fondamentaux dans la structure originelle du Pouvoir, preserves apres toutes ses metamorphoses, ont maintenu intacte sa nature profonde ". Il s'agit d'abord de sa structure sociologique. Alors que le nouveau Temps des Troubles plongeait la population dans le desarroi, tous ceux que leur rente de situation hierarchique mettait a meme de mesurer la gravite de la crise surent prendre leurs precautions. Sous forme de rapines, de trafics d'influence, d'echanges de services (bartering horizontalo-interregional), grace a la banalisation de l'economie de l'ombre, puis a la " privatisation " (au sens le plus concret du terme), a la " denationalisation " des avoirs et des richesses (industrielles, immobilieres, naturelles, etc..), ceux que l'on a nommes les " oligarques " reussirent a retablir a leur profit un etat de fait illustre jadis par les pomesciki, proprietaires terriens nobles, maitres du fonds, de la force de travail et d'importants leviers du Pouvoir. Ce processus d'appropriation (et d'expropriation du peuple), expose avec un cynisme confondant dans un document interne du Parti sur la " commercialisation " de ses biens (II-309), aurait pu (toute question morale mise a part) deboucher sur la modernisation d'une economie desormais tournee vers le marche, c'est a dire, le bien-etre de tous. Il se fit, en realite, en fonction du " mode de production (et d'utilisation) asiatique ", rebaptise en l'occurrence " capitalisme sauvage ". Entendons, au benefice de la Table des rangs de la nomenklatura. Pour les moins grades, sous forme de thesaurisation, de fuite de capitaux, de depenses de luxe (voitures, voyages, villas a l'etranger) et, aux echelons superieurs, sous forme de monopoles, par region et/ou par branche d'activite, le tout axe soit sur la seule jouissance personnelle, " a la saoudienne ", soit sur la recherche avide du Pouvoir. Et Yu. Afanasiev de mettre les points sur les i en precisant (II-311) que " ce pillage de l'Etat n'a pas ete amorce par les democrates et Eltsine a leur tete ", mais bien par les responsables du Parti, du gouvernement et du KGB, non seulement meles a toutes sortes d'affaires troubles, mais initiateurs du transfert des biens publics a des particuliers voire a eux-memes. Cette mise en pratique sur grande echelle du principe leninien " Vole ce qui a ete vole " a porte de rudes coups a l'axiome sacre du monolithisme du Pouvoir. Des " princes apanages ", des " boyards ", des " barons " ont pu etablir leur controle sur telle branche d'activite, telle ressource naturelle, dans telle region proclamee " souveraine " (c'est a dire soustraite au controle de Moscou, II-248). Ce Partage Noir au sommet, " amoncellement chaotique de centres de pouvoir, cloisonnes, administratifs, politiques et mafieux " (II-309), a, bien sur, engendre des rivalites, lesquelles ont developpe, dans un premier temps, l'apparition de " mafias ", d'abord concurrentes mais qui ont eu tendance a se structurer en cartels et holdings, aspirant vite, ensuite, a conjuguer pouvoir economico-financier et pouvoir tout court. L' " ouverture democratique " de Eltsine fut vite captee par un holding appele " la Famille ", laquelle misait sur la caste connue sous le nom de " Nouveaux Russes " - entrepreneurs audacieux, cyniques mais ouverts a la modernite, en passe de constituer a leur tour une nouvelle nomenklatura. Ses appetits, excessifs, autant que la vigilance de la vieille nomenklatura eurent raison de l'experience. La querelle des Anciens et des Modernes fut alors astucieusement deplacee du plan economique au plan politique. Les Anciens qui n'avaient pas cedes aux sirenes de l'aventure personnelle (par exemple, n'avaient pas utilise leurs competences militaires ou subversives pour monter une filiere de vente d'armes, de trafic de materiel nucleaire, de transport et de distribution de drogue, d'exportation de prostituees, etc…) ou avaient su mieux man?uvrer, tout en restant fideles aux immuables principes propres aux gosudarstvenniki (etatistes) et siloviki (membres et zelateurs des organes, militaire, paramilitaire ou d'espionnage), ces Anciens, donc, surent preserver un espace dans lequel " le socialisme reel avait continue de survivre, dans le secteur agraire, dans l'hypertrophie du complexe militaro-industriel, dans la permanence des organes de repression a peine effleures par les reformes. " (I-158). Ils parvinrent, au terme d'une lutte de serail et en puisant dans leur reserve, a trouver finalement l'homme ideal, juge capable d'assurer, en profondeur comme en extension, une Restauration de fait, tout en l'adaptant dans la forme aux conditions nouvelles. Les impeccables etats de service de l'impetrant auraient pu (auraient du ?) passer en Occident pour une provocation. Aurait-t-on imagine un ex ( ?) - colonel de la Gestapo devenant Chancelier ?. Mais, une parfaite connaissance de l'ame occidentale, mediatique, mondaine et politicienne permettait de prevoir qu'il ne se passerait rien. Et bientot, en effet, le ch?ur habituel des thuriferaires agrees, comme auparavant pour Andropov, nous apprit que, nitchevo, l'elu devait d'emblee etre declare interlocuteur valable. En
matiere de politique interieure, autant Yu. Afanasiev avait insiste,
pour la periode eltsinienne, sur le danger que faisait courir a la
democratie le pillage economique de la richesse nationale, autant,
avec l'arrivee au pouvoir de Putin, c'est le danger encouru au plan
politique qui l'angoisse. Le Chef, tirant parti de l'inexistence d'une societe civile et en l'absence d'une reelle opposition, dispose d'une majorite qui se compose d'un " petit groupe " actif et puissant, tourne vers l'economie de l'ombre, " gens de conscience non-legaliste ", et d'une masse passive, " de conscience pre legaliste et archaique " (II-330) allechee par des slogans demagogiques (lutte contre la corruption, les profiteurs, les ennemis, la richesse) et la promesse traditionnelle d' " ordre " grace a une " main de fer " pour retrouver la " grandeur ", etc.., etc…Autrement dit, cette adhesion majoritaire s'explique par " l'amplification des dispositions d'esprit patriarcalistes, routinieres - y compris sovietiques - du fait de l'effondrement de la qualite et de la stabilite de la vie " (II-168). Chavez, au Venezuela, et tant d'autres, s'appuient de meme sur une population desorientee. Quant au moyen choisi par le nouveau president pour parvenir a ses fins, il est defini de facon fort claire : " retablir la verticale du Pouvoir ", fonder une " democratie dirigee ", appliquer la " dictature de la loi ", c'est a dire de sa loi. Cela revient, grace a une bureaucratie compactee, a empecher avant tout la formation de liens civils et civiques horizontaux qui echapperaient au controle etatique, et, surtout, a retablir, au profit de l'Etat, sans trop s'embarrasser de la Constitution, le monopole exclusif et total du commandement. On a ainsi tres rapidement assiste a la nomination de missi dominici, pris dans les rangs des " organes ", et charges de casser les prerogatives des gouverneurs dans les provinces ou de les ramener a l'obeissance. C'est le meme souci qui s'est exprime dans l'elaboration d'une nouvelle legislation permettant la mise au pas des mass-media et, surtout, la " politisation de tout l'espace juridique " par le biais de la prokuratura (Ministere public) devenue " ?il du gouvernement ", avec possibilite pour elle de violer en toute impunite, au nom de la raison d'Etat, jusqu'a ses propres regles (II-335). Il semble bien, pourtant, depuis la redaction de ce livre, que ces mesures n'aient pas suffi. L'espionnite a ete remise a l'honneur et des limitations ont ete apportees au sejour et aux deplacements des etrangers. Les interventions musclees contre les organes de presse (l'auteur rappelle, II-333, qu'en neuf ans, quatre-vingt trois journalistes ont ete tues dans des circonstances mal elucidees), les " proces " montes contre des oligarques recalcitrants se sont multiplies, sans compter un certain nombre d'operations para-militaires dont on ne sait vraiment s'il s'agit de raids anti-mafieux ou …mafieux. La violence appelant la violence, on assiste a la remontee en puissance d'une methode de gouvernement ancienne mais perfectionnee sous Andropov, le maitre a penser de Putin. Il s'agit de l'instillation de la Peur dans la societe (II-301) et de son complement naturel, la chasse a l'ennemi : " l'ennemi est necessaire a l'autorite afin qu'il y ait quelqu'un sur qui cogner quand necessaire " (II-289). A cet egard, un grand bond en avant a ete realise depuis les provocations de Vilnius en 1991 (prelude au Putsch) avec les mysterieuses explosions d'immeubles a Moscou creant une demande d'ordre et amorcant l'arrivee au pouvoir de Putin. La relance de la guerre en Tchetchenie permet en tous cas, et entre autres avantages, l'entretien d'une atmosphere propice a l'implantation d'un pouvoir discretionnaire. Et le drame du 11 septembre 2001, en fournissant a la politique officielle une justification sublimee, fut un don tombe du ciel. A tel point, et le recent refus par le Kremlin d'une commission d'enquete independante ne peut que renforcer ce soupcon, qu'on a pu se demander ce qu'annoncait la troublante prise d'otages du theatre de Moscou. Il n'est toutefois toujours pas certain que le but poursuivi - le retablissement d'un pouvoir monolithique - soit en passe d'etre atteint. La mise au pas, par la soumission ou par un deal des oligarchies de branches (petrole, nickel, gaz), qu'elles soient mafieuses ou financieres, semble plus " facile " a obtenir, tout en restant aleatoire (II-323,324), que celle des satrapies regionales (encore que le recent assassinat, en plein jour a Moscou, de l'homme fort de Magadan, interdise toute generalisation sur ce point). Notons d'ailleurs, a propos de ces satrapies qui constituent aux yeux de l'auteur un risque grave d'eclatement de la Russie (II-254), que le vrai danger ne vient sans doute pas des velleites autonomistes de Toiva, de la Yakoutie, de la Kalmoukie d'Iljimzhinov ou meme de l'Extreme-Orient. On reviendra sur ce point. Afanasiev note avec perspicacite que le pouvoir putinien n'a cesse de " faire preuve de sa force comme de son impuissance " (II-328). Les Russes, autrefois, reprenant plaisamment une croyance de la cosmogonie populaire, disaient que le regime sovietique reposait sur trois baleines : le Parti, l'Armee et le KGB. Le Parti, apres plusieurs episodes de vieillards cacochymes, ayant perdu sa preponderance, Putin fut, on l'a vu, porte au pouvoir par les siloviki. Mais, entre le KGB et l'armee, il s'agit, depuis Andropov, d'un partenariat inegal. Le premier, grace a son ouverture sur l'exterieur par le biais de ses activites, a su prendre le tournant de la modernite - technologique, geopolitique et surtout psychologique. L'armee, elle, est encore imbue du nombrilisme sovietique, traditionaliste, archaique et passeiste - mais incontournable et mieux en harmonie avec une population elle-meme travaillee par les vieux demons du vieux chauvinisme russe. L'Occident liberal reste bien le glavnyj vrag (l'ennemi principal) pour l'un comme pour l'autre. Mais, a une confrontation peut-etre incertaine, les " organes " preferent parasiter l'Ouest, le circonvenir. On ne sait trop comment fonctionne la " symphonie " entre ces deux institutions dont les rappellent ceux de la SS avec la Wehrmacht. Tantot l'armee se fait taper sur les doigts (a propos du Koursk ou de telle operation peu reluisante en Tchetchenie), tantot elle est l'objet de tous les soins du president : reorganisation, augmentations budgetaires, satisfactions d'amour-propre (maintien du drapeau rouge, retablissement de l'etoile, renforcement des hauts cadres - " sans que nul ne connaisse le nombre total des generaux ", II-342). Elle " soutient " le president, mais celui-ci est-il bien en mesure de lui refuser quelque chose ?. Elle semble, en tous cas, dans le cadre de la guebisation generale, releguee a des taches ancillaires, le fer de lance de la nouvelle puissance etant constitue par les troupes " speciales " ; Spetznaz, OMON, Alfa, etc…, deliberement formees, dans l'atmosphere de la dedovscina (dressage muscle des bleus rappelant la mustra tsariste) a une totale disponibilite et a une sauvagerie " a la mongole ". La future professionnalisation de l'armee semble vouloir resoudre ce risque de contradiction par une reduction au denominateur commun d'une milice presidentielle de " tontons macoutes ". Il n'en reste pas moins que la reorganisation du complexe militaro-industriel impliquant un compromis avec l'economie de l'ombre, voire avec les milieux mafieux (" les responsables /de la guerre en Tchetchenie/ sont a Moscou et ils en partagent les dividendes politiques et economiques avec les bandits tchetchenes sur le terrain ", II-348), le monolithisme du commandement n'est toujours pas retabli. Plus donc que sur deux baleines, le pouvoir putinien repose sur un banc de piranhas. C'est la la grande et presque seule difference avec l'epoque classique. On se trouve ainsi devant une situation qui n'est pas sans rappeler 1905. Non pas certes, quoiqu'en craigne l'auteur, qu'il existat un vrai danger d'explosion revolutionnaire. Mais plutot en ceci que, maintenant comme alors, une ferme volonte de Restauration de l'autocratie dans toute sa purete se heurte a une relative impuissance. Les tentatives pour ressusciter la puissance militaire de l'ex-URSS peuvent deboucher sur un resultat diametralement oppose (II-238-242) par incompatibilite avec d'autres projets, economiques, censes en assurer le succes. Et, avec l'issue dramatique de la prise d'otages sur fond d'enlisement sur le terrain, le parallelisme s'impose. On se souvient du Dimanche rouge caracterise par M. Volochine comme une " brillante victoire des Russes sur la perspective Nevski ", alors que l'armee s'enlisait en Mandchourie. Et l'analogie peut aller jusqu'au " Mufle triomphant " dont parlait a l'epoque Merejkovski si l'on tient compte de la menace recente proferee en haut lieu de " tremper /l'ennemi/ dans les chiottes " (II-370). Ce qui assure cependant l'harmonie generale - dans un pays ou les rivalites entre institutions, contrairement aux dictatures classiques, n'ont jamais eu un caractere institutionnel - c'est la tseleustremljonnost', l'unicite de but : le retablissement de la Grandeur, de la Puissance, du Prestige. Non par le biais de la " recherche du bonheur " pour les citoyens, mais par et pour la gloriole de la caste etatique. Autrement dit - et meme si l'auteur n'utilise pas ce mot, il en decrit bien l'esprit - le but commun a l'ensemble des acteurs de la verticale du Pouvoir, par dela les divergences de methodes et d'interets, c'est la Revanche, l'effacement de l'intolerable humiliation des annees noires, qui furent pourtant pour beaucoup de Russes, de Gorbatchev a Eltsine, des annees " romantiques " (II-262). On touche, par ce biais, a la politique etrangere et aux conceptions geopolitiques du nouveau pouvoir. Yu. Afanasiev se gausse de cette obsession de l'abaissement et des reactions derisoires qu'elle provoque, encore sournoises sous Gorbatchev (lancement du sous-marin d'attaque Koursk, approbation des plans offensifs du GQG), puis, plus recemment, moins dissimulees (relations troubles affichees avec les Etats-voyous , (Irak, Coree du Nord) et meme " delirantes " avec l'idee d'un axe Moscou-Pekin-Delhi (II-392) et cela, a seule fin de disposer d'un moyen de chantage. Son commentaire (" une Haute-Volta avec des fusees, II-347) ne tient peut-etre pas assez compte du maintien d'un potentiel de nocivite remarquable. Ce livre ayant ete concu avant le 11 septembre 2001 et le choix, par un KGB eclaire, d'une cooperation antiterroriste (toujours mal supportee par beaucoup de siloviki et par une parte de l'opinion publique, il est tentant de penser (comme ne cesse de nous y inviter l'ensemble de nos structures mediatiques, mondaines et politiciennes) que cette politique a ete abandonnee face au danger commun. En realite, elle na fait, d'une part, que changer de presentation - le nouvel alibi etant la defense de la " pluripolarite " contre la " suprematie " americaine, ce qui, pour la Russie, ne constitue qu'un prix de consolation apres les espoirs de….suprematie sovietique. D'autre part, ce serait gravement oublier une longue tradition de division du travail, hier entre le Parti et le gouvernement, l'un se specialisant dans les machinations souterraines troubles, l'autre, dans les relations diplomatiques feutrees afin d'etablir la respectabilite de l'Etat, d'obtenir les avantages (financiers, commerciaux, technologiques) qui en dependent et de parvenir, enfin, a " decoupler " l'Europe de l'Amerique. " La Russie reste encore, a la facon sovietique (….et a la facon des Romanov, des Rurikides) imperiale comme devant " avec son souci de garder " un bras long " dans les affaires de l'etranger, proche ou lointain, sans en avoir les moyens economiques, financiers et militaires " (ni demographiques) (II-343-344). Ce retour archaique au Grand Jeu, que l'auteur denonce in fine comme " irrealiste, dangereux et nuisible " (II-365), constitue un autre aspect de la dangerosite de la Russie. Il n'en est cependant, comme on le verra, qu'une simple facette. * Parvenus a ce stade dans l'expose du double volet de l'enquete menee par l'auteur, ouvrons une parenthese de commentaires, avant d'aborder l'examen des conclusions auxquelles parvient Yu. Afanasiev. En matiere de geopolitique, on est tout d'abord surpris de la quasi-absence du theme islamique dans un livre axe sur le danger russe. Presque rien, meme dans la preface a la traduction francaise, pourtant redigee un an apres les attentats de New York. Une allusion aux " wahhabites quasiment inconnus " (II-346), une autre, a la responsabilite de la misere et de l'exclusion dans le developpement de l'integrisme (II-369), ce qui est un peu court. L'Islam est pourtant en Russie, surtout depuis la conquete de Kazan, une partie integrante de l'Histoire nationale, et l'un des elements de la perennisation de l'autocratie. Sans s'etendre sur un sujet complexe, notons que tout ce qui concerne l'orientalite de la Russie (II-181,359) touche, par de multiples aspects, a l'Islam, et qu'il est a la fois facile et legitime de faire une lecture russe de tout ce qui a ete ecrit sur l'integrisme et l'extremisme islamiste . Le tsarisme a fonde son succes face a l'Islam sur son habilete a retourner et exploiter les courants islamiques les plus reactionnaires et passeistes (contre la Nahada du dix-neuvieme siecle, dangereusement reformiste car liberale, anti-coloniale et nationale), mais a aussi, en annexant le khanat de Kazan, introduit une bombe a retardement au c?ur de la Grande Russie ainsi creee. L'URSS a fait de meme, au Tatarstan en 1918 et en Asie centrale peu apres. On a meme pu dire que l'URSS, c'etait " le pouvoir guebiste plus l'orientalisation generale de la planete ". Quand l'auteur parle du risque d'eclatement de la Russie, il aurait sans doute du citer le Tatarstan, meme s'il ne s'agit pour l'instant que d'une potentialite. Un entrefilet dans La Pensee russe nous apprend quand meme qu'un responsable de la television locale a ete limoge pour avoir laisse s'exprimer a l'antenne des propos pro-tchetchenes. Mais le danger russe est ailleurs. Il est, en depit de l'affirmation officielle d'une collaboration antiterroriste, menee en fait a la facon de la fable (My pakhali…), , dans l'eventualite d'un revirement d'alliance. Impensable ? Comme etait impensable l'accord Staline-Hitler jusqu'a la minute qui preceda son officialisation. Comme etait egalement impensable, il y a seulement quelques annees, l'actuelle " symphonie " israelo-russe, si harmonique dans sa recherche de l'elimination des " moderes " Arafat/Maskhadov) et si retenue, pour ne pas dire plus, envers les vrais faucons (Cheikh Yasin/certains membres du clan Bassaiev) qu'on se demande lequel des deux inspira l'autre. Militent pourtant en faveur d'une cooperation islamisto-russe, si l'on accepte d'envisager cette possibilite, une commune hostilite structurelle envers l'Occident, toutes les similitudes typologiques deja evoquees, une reinterpretation ad hoc de l'eurasisme, un besoin russe de chair a canon face a la deroute demographique, un partage eventuel des zones d'influence permettant une recolonisation de l'Asie Centrale, les liens etroits, dans un passe recent, entre KGB et terrorisme arabe (parallele a la formation des tankistes nazis en Russie dans les annees 1920-1930), un possible projet d'une " zone de coprosperite " avec bartering horizontalo-regional (argent saoudien contre matieres premieres et know-how subversif russe), le souci de desactiver les bombes tatares (et tchetchenes) dans le cadre d'un accord petrolier, une alliance inter-mafias de la drogue " a la colombienne ", etc, etc…L'auteur lui-meme, tacitement, n'exclut pas quelque chose d'approchant quand il evoque les relations troubles avec les Etats-voyous ou la rumeur de renseignements sur la preparation des attentats new-yorkais, " retenus " par les " organes "… Certes, l'hostilite a Al Quaida semble reelle, moins pour des raisons de principe, puisque l'entente avec les mollahs iraniens ne fait pas probleme, que parce que les spectaculaires capacites techniques de cette nebuleuse et la formation universitaire occidentale de ses activistes presagent mal de la " souplesse " de ladite organisation dans un eventuel partenariat. Or, la Russie n'a jamais supporte d'avoir des allies, preferant les satellites. Mais le monde islamiste est plein d'autres nebuleuses. Curieuses egalement sont les positions de l'auteur envers les Etats-Unis (II-345 et suivantes). Les accusations d' " hegemonie mondiale " a la faveur de la globalisation, de " colonisation " du monde entier, y compris la Russie, ou, encore plus nettement dans la preface a la traduction francaise, la condamnation d'une " collusion Putin-Bush " imposant partout les seules conceptions americaines en matiere de securite et un mepris pour la cause des petits peuples, y compris tchetchene, tout cela n'a rien de vraiment original. Par contre, on peut y voir un manque de familiarite avec l'Amerique profonde (ce qui n'est nullement pendable), et surtout une contradiction aussi bien avec le serieux professionnel de l'enquete qu'avec les options preconisees qui, elles, sont resolument occidentalistes. Meme si l'auteur n'applique pas ici la recommandation de V.V. Zenkovskij aux Russes (qu'il fait sienne) : " se concentrer sur eux-memes…sans se consoler en critiquant les autres " (II-203), il serait profondement injuste de parler ici de restes inconscients de sovietisme ou de manifestation de chauvinisme. Cet " antiamericanisme " de bon aloi, furieusement mode, semble plutot constituer une piece rapportee, d'inspiration (" souverainetiste " ?)….occidentale. On ne peut donc ici que renvoyer a l'ouvrage recent de J.F. Revel . * En premier lieu, en ce qui concerne le pouvoir, il estime avec raison que le nouveau maitre du Kremlin (II-371) est conscient de la nouvelle donne mondiale, mais que, lie par des querelles de clan et desireux (ou contraint ?) de conserver en meme temps la tradition imperialo-orientale du pays, il continue, dans les faits, de refuser les moyens liberaux de la modernisation : application de la rule of law, recherche prioritaire du bien-etre de la population, affirmation de l'independance de la societe civile. Il s'ensuit que " l'epoque fin de regne de Eltsine se prolonge " (II-380), car, pour y mettre fin, il faudrait que " tout l'appareil du vieux pouvoir soit brise. Mais nul ne s'y decide. " (II-378). Lui qui, en 1992, avait juge que " le systeme n'etait pas reparable " (I-144) doit convenir qu'il a ete rafistole. Et il ajoute : " il faudra des decennies a la Russie pour s'extraire du nombre des Etats-renegats " (II-379). Afin de traduire les composantes de ce verdict en termes identifiables pour un esprit francais, notons une serie de coincidences avec le regime de Vichy. Meme accession a la magistrature supreme a la faveur d'un grave desarroi populaire et d'un effondrement de l'Etat, meme recours a des themes " patriotiques " et passeistes, meme complicite avec une ideologie totalitaire, meme etat d'impuissance. Si, toutefois, on tient compte du fait qu'on n'a pas, en Russie, affaire a un vieillard en fin de carriere, mais au fringant officier superieur d'une organisation aux ramifications mondiales, disposant de l'arme atomique et ayant une conception volontariste de son role, alors la comparaison ne peut que se deplacer vers un autre personnage de la meme epoque. Ce " recul vers l'avenir radieux " auquel nous assistons (II-354) justifie l'emploi par l'auteur du mot " fascisme " qui, en russe, n'est qu'un euphemisme commode pour " national-socialisme ", et traduit " la confluence du populisme et du national-patriotisme " (I-164). On doit, en fait, elargir la comparaison a l'ensemble des regimes " forts ", dictatures theocratiques, tribales, militaires, etc…, tant, par dela les particularites ethno-folkloriques propres a chacun, on retrouve de profondes similitudes. La lecture en parallele de ces ouvrages et, par exemple, de la Fete au bouc de M. Vargas Llosa, parue simultanement, est, a cet egard, revelatrice. On est bien loin de l'image pastorale et lenifiante presentee en conclusion de Victorieuse Russie au chapitre intitule Un Etat civilise, image vehiculee grace au silence complice des medias et a la complicite silencieuse des politiciens de tous bords. Repondant recemment a un journaliste du Point t qui s'inquietait, au lendemain du massacre programme des otages de Moscou, du risque d'impact negatif sur l'image de marque du pays, H. Carrere d'Encausse declarait : " C'est Poutine qui a instaure un vrai Etat, ce qui suppose un ordre strict. La Russie (…) sort (sic !) de l'etat de non-droit…Poutine ne pouvait ceder… Le passe n'est pour rien dans l'usage de la force contre les preneurs d'otages. ". A la lumiere de l'analyse de Yu. Afanasiev, on ne sait ce que l'on doit le plus admirer dans ces propos : le serieux des sources d'information, la confusion entre Etat et caste dirigeante, la force du wishful thinking, la finesse de l'humanisme ou la technique de la desinformatsia. On ne peut, des lors que s'interroger sur la mansuetude des uns comme des autres envers un Etat qui merite " un zero pointe a l'examen de democratie " (I-314). Il est vrai, qu'en France tout au moins, le choix - unilateral - de la " belle et bonne alliance " est ancien. Il repose, en derniere analyse, sur le concept d'une alliance de revers, toujours sournoisement anti-allemande (ce qui est incompatible avec la construction europeenne) et de plus en plus ouvertement anti-americaine (ce qui est incompatible avec notre securite). L'avenir dira si, au lieu de " reamarrer la Russie a l'humanite " (Tchaadaev, I-167), cette politique n'encordera pas l'Europe a une Russie qui glisse vers l'abime. Mais c'est a ses compatriotes que l'auteur consacre l'essentiel de sa reflexion finale, s'interrogeant sur ce qu'il conviendrait de faire pour qu'ils puissent, enfin, devenir un peuple " normal ", et donc, sur leur capacite a assumer, seuls, cette liberation. Toutes les suggestions avancees (II-380) peuvent etre resumees en peu de mots : une occidentalisation sincere et complete, mais " a la japonaise ", c'est a dire en preservant et en affirmant les traits specifiquement nationaux compatibles avec cette liberation, et donc, en " depassant l'Histoire, en desensorcelant notre passe " cyclothymique. Fidele aux exigences d'une approche authentiquement scientifique, fondee sur et integrant la realite, l'auteur doit alors constater que ce projet se heurte et au fait etatique precedemment decrit, et aux donnees socio-psychologiques objectives. Il ne peut que convenir que " ce n'est pas par hasard si le FSB-ex-KGB d'ou provient Putin beneficie, selon les resultats d'un sondage, du plus haut rating de confiance parmi toutes les autres institutions gouvernementales " (II-388). Deja, en 1992, il avait prevenu qu'il etait vain " d'attendre un simple reveil de l'eternel homme russe apres son hibernation durant la glaciation communiste " (I-238). On souffre litteralement avec l'auteur tout au long des derniers chapitres, tant est perceptible le desespoir qui l'envahit au fur et a mesure que sa reflexion, d'une rigoureuse honnetete intellectuelle mais combien douloureuse, l'amene a reconnaitre que le miracle de la transsubstantiation d'un peuple et d'un regime par ses propres moyens n'a toujours pas eu lieu. Car un pays et un peuple ne sortent pas de la manipulation totalitaire sans " revolution mentale " (" il faut commencer par faire notre propre proces " I-313), ni sans epuration . Or, l'une a echoue et l'autre n'a meme pas ete amorcee, ni de l'interieur, ni de l'exterieur. On doit etre reconnaissant a Yu. Afanasiev de ces verites enoncees avec courage, de ce verdict viril et lucide venu de l'interieur et qui nous dit ce que nous devons savoir plutot que ce que nous aimons entendre. Le contraste est bienvenu avec l'opportunisme complaisant qui voudrait nous convaincre que " cette revolution la est accomplie. Que la societe russe, y compris ses elements les plus nostalgiques du passe, sait qu'il n'y a pas de possibilite de retour en arriere " . Si Andre Glucksmann, le prefacier de Ma Russie fatale, constatait, il y a dix ans, que l'obstacle a la comprehension des verites annoncees par Yu. Afanasiev tenait a une opinion publique occidentale qui " baignait encore dans l'eau douceatre d'un hypothetique socialisme a visage humain " (I-15), force est de constater, a lire cette description d'un village Potemkine reconstitue depuis les bords de la Seine, que " l'eau douceatre dune hypothetique democratisation " submerge encore le lecteur et risque, comme naguere pour le premier ouvrage, de compromettre le message de Dangereuse Russie. L'auteur, lui, sait contempler la probabilite d'une vraie chute finale (II-391) et ceci n'est pas le point le moins important qui le distingue de Putin. Lequel, fidele a son infrastructure, declarait, apres son dernier fait d 'armes….moscovite, que jamais " rien ni personne ne mettrait la Russie a genoux ". Avec
de telles certitudes (" Nous vaincrons parce que nous sommes
les plus forts "), la Russie risque malheureusement d'avoir a
mediter sur la remarque pertinente d'un journaliste russe, humoriste
celebre, qui, des 1988, signalait a ses compatriotes, dans un editorial
consacre a sa recente decouverte du Japon, tout l'avantage qu'il y
avait de savoir, a temps, " choisir son vainqueur " .
Guy IMART СОВРЕМЕННАЯ
РОССИЯ:
Новая работа Юрия Афанасьева Опасная Россия, опубликованная недавно издательством Фаярд2 под сокращенным названием (почему?) О России, представляет собой книгу резкую, часто наполненную разочарованием, однако смелую и живительную с интеллектуальной точки зрения. Она является продолжением его первой работы Моя фатальная Россия,3 вышедшей в 1992 году, которая также является иконоборческой, однако в ней ощущается, спустя год после провала псевдо-путча, осторожная надежда и личная причастность автора к попытке гражданского обновления общества. Эти две книги перекликаются между собой с дистанцией в десять лет, что придает новой работе автора ценное историческое содержание. Они охватывают относительно однородную "стадию" современной российской истории, начиная с первых признаков кризиса системы (с Перестройки) и заканчивая если не полностью завершенным, то, хотя бы программируемым оздоровлением этой системы, безусловно адаптированной к последствиям далеко не последнего поражения 1991 года, хотя типологически верной вневременному архетипу . Перевод первоначального заголовка (Опасная Россия) было бы лучше оставить дословным для того, чтобы, с одной стороны избежать уловки, которая, очевидно, передает мысль автора, а также для того, чтобы подчеркнуть полный контраст между подходом Ю. Афанасьева в его взаимодополняющих книгах и странным образом параллельной структурой, и беспричинным оптимизмом, нерушимо лояльным конформизмом ad majorem Rossiae gloriam, я бы даже сказал коммерческо- политически корректным вариантом Победоносной России,4 которая также вышла в 1992 году. Внешний успех этой последней работы позволяет лучше понять почему французское общественное мнение, уже усыпленное "горбаманией", а сегодня еще и идиллическим образом "интегрированной в международное сообщество", "демократической", "умиротворенной", "цивилизованной" Россией не смогло уделить Моей фатальной России того внимания, которого заслуживала злободневность этой книги. Несомненно Опасная Россия удивит, наверняка шокирует, поскольку, кроме Ландерно от славистики, средства массовой информации и официальные декларации нас плохо подготовили к горькой и беспокоящей правде. С другой стороны спустя год после ее издания в России трудно говорить о воздействии этой книги на мнение русской общественности за пределами обычного круга интеллигенции и двух столиц: смехотворная цифра ее тиража - три тысячи экземпляров наводит на мысль об ее издании если не за счет автора, то, по крайней мере, за счет университета, а также о появлении нового вида самиздата. Эти две работы можно было бы рассматривать как учебники по "советологии пост советского периода, так как они заимствуют из классического варианта этой дисциплины ее двойное понимание государства как унитарного источника инициативы. С одной стороны политологическое, например, в области стагнации реформ, затем социально-психологическое, когда речь идет об обществе, обреченном на беспомощность и беспорядок. Однако есть разница: вне контекста с демарксизацией экономика отныне играет роль второстепенную, которая, на самом деле такой и является в России, будучи подчиненной не нуждам населения, а интересам государства, аппетитам номенклатуры и требованиям военно-промышленного комплекса. Однако,
признаваемое автором решительное значение истории и прошлого ( которое,
разумеется, не связано у данного историка с непрофессионализмом), могло
бы также позволить говорить о "предсоветской советологии".
Описываемая здесь социально-политическая схема замечательно отличается
своей незыблемой преемственностью, она проходит через века и через очевидные
смены режимов. Рассмотрим в первую очередь груз или, скорее тяжесть, которую автор признает в русской истории, а именно в ее "специфических особенностях" реальных или мифических. Это является основанием, на котором строится исследование Ю. Афанасьева, отсюда вытекает его понимание России и россиян, в отличие от подхода с точки зрения "морали", так распространенного на Западе. Как историк Ю. Афанасьев сначала обращает внимание на то, что современная травмированная Россия пытается найти свою идентичность, обращаясь к прошлому, в котором она обнаруживает лишь ее отсутствие, настолько библия по-советски, имплантированная подобно красной книжке в ее мозг, развила в нем "воинствующую амнезию". (I - 71) Таким образом, он желает пересмотреть национальную историю после десятилетий конфискации, приглаживания и фальсификации, осуществляя "индустриальную стадию мракобесия" (I - 70). Это перечтение должно осуществляться на основе честного изучения архивов, которые стали наконец доступны, без каких-либо a priori, для того чтобы свернуть шею многочисленным мифам, которые искажают историю и создают так много способов для коллективного подчинения и оглупления. Тем не менее, изменчивые, но вездесущие интересы государства и общераспространенный консерватизм противостоят такой интеллектуальной честности. Как правило, когда французский или иностранный историк заявляет, что Версенжеторикс смог, в какой-то определенный момент "сотрудничать" с Римлянами, или, что он о чем-либо умалчивает, описывая такую грязную деталь, как "слава" Людовика ХIV или Наполеона, дискуссия, которая затем следует, становится ограниченной с научной точки зрения, и, в итоге вызывает у общественности здоровое любопытство без фанатичных страстей. (1789 год и Сопротивление составляют замечательное исключение). В России, с другой стороны, от Курбского до Чаадаева и до наших дней, писать о том, что на Куликовом поле Дмитрий Донской вел себя с узурпатором Мамаем скорее как дисциплинированный вассал полновластного легитимного Чингисхана или публично заявлять, что реформы Петра Великого (I - 190), также как и реформы "Великой" Революции 1917 года были в глубоком смысле консервативными и реакционными тем, что возрождали социально-политический порядок, находящийся в упадке, свидетельствовало бы о непристойности, о национальном оскорблении со стороны антипатриотических богохулов, и привело бы к тому, что осмелившегося несчастного изгнали бы из общества (в то время как обществу еще предстояло родиться). Эти многочисленные общества - славянофилы, западники, популисты, националисты, экклезиасты, правительственно - государственные, во многом повторяют себя, хотя бы частично. Как историк Ю. Афанасьев (взгляды которого часто напоминают взгляды Андреаса Капелера5) не пытается противопоставить этому целомудренному негодованию иллюзорную истину или истину, данную в откровении. Он пытается определить совокупность тезисов, подтвержденных документальными данными через логически последовательное видение, так как историческая "правда", которая всегда является асимптотической, вытекает как доказательство чем-то новым, сетью перекрещивающихся и взаимозависимых доказательств. Как гражданин он настаивает на срочной необходимости опередить эту Историю и принять ее, особенно в ее официальной версии для того, чтобы разрушить ее порочный круг и избавиться от маниакально-депрессивного психоза, который, со Времен Смуты путем псевдо революций и настоящих реставраций обрекает русскую нацию на консерватизм и эксклюзию. Таким образом, основной стержень работы ставит нас перед следующим вопросом, который то подразумевается, то становится совершенно явным. Сначала он возникает в результате исторического исследования и снова ставится в конце, когда говорится об эволюции возможности реформ: при анализе Настоящего, также как и при проектировании Будущего. Если представляется разумным больше не заостряться на идеологии марксизма или на его ленинских интерпретациях, представляется ли правильным игнорировать простой марксистский здравый смысл? Не следует ли спросить себя, какой является "инфраструктура" (историческая, институционная, социологическая, психологическая и т.д.), относящаяся как к правящим кругам, так и к народу, и способна ли эта инфраструктура генерировать демократическую и либеральную "суперструктуру"? От этого вопроса странным образом ловко уклонялись на Западе с самого начала Перестройки при помощи средств массовой информации светской и политической направленности, которые стремились принять миф о транссубстанции режима в результате какого-либо действа поистине магического и нерукотворного. Автор обращает внимание и указывает на то, в какой степени содержательность и значение Прошлого, его укоренение в восприятии мира правящими кругами и народом предопределяет современный выбор и точки зрения. По его мнению, именно из-за разрыва между псевдо основополагающими мифами и голой реальностью возникает парализующая постоянная коллективная шизофрения, которая является источником архаизмов и многочисленных отставаний. С
одной стороны, неоспоримые особенности в исторической эволюции страны
(преобладание коллективистской составляющей, незыблемость и самообновление
автократии, постоянство восточного архетипа, отсутствие автономного
горизонтального гражданского общества и т.д.) не должны восстанавливаться,
когда их антидемократическая и антинациональная природа разоблачены,
не без мазохизма, ни в алиби, оправдывающих самоувековечивание и самосакрализацию
Власти, ни в мифах, одобряющих в глазах народа вышеназванную систему
(евразизм, миссионерство, коммунализм, фантазмы народности, соборности
и т.д.). С другой стороны, нация для, того чтобы усовершенствовать укрепление
своей идентичности должна отказаться от понятия Империи, всегда основанной
на насилии и ослабление национального очага. Наконец и главным образом,
эта Нация должна сама освободиться от убийственных табу и автор показывает
это на конкретном примере ленинизма. В
первом социо-психологическом исследовании того, что составляет истинную
автохтонную суть русского народа или инфраструктуру, которая, согласно
автору, должна или скорее должна была составить прочный оплот от наступления
Власти, Ю. Афанасьев подходит к проблеме, неизбежной и всегда деликатной,
русской "коллективной психологии". Однако ему удается избежать
обычной болтовни о "русской душе", "комплексе поляны"
и т.д. В качестве историка он анализирует скорее спонтанную коллективную
реакцию на природный фактор и на историческую ситуацию и оценивает их
в зависимости от их последствий на эволюцию страны. Опираясь на русскую традицию восприятия интеллигенции как выразительницы чувств народа и властелины его дум, он противостоит тем, кто оправдывает эти чувства и возводит их в систему. Он придерживается традиции «увещевания» этого же народа, проиллюстрированной в особенности Чаадаевым, непримиримая строгость и даже иногда суровость которого являются мерой разочарованной и обеспокоенной любви. Храбрая, квазисуицидная попытка, настолько он рискует, будучи сам русским, натолкнуться в конце концов на неизбежное неприятие, противоположное иностранному: вы нас не любите, даже - и эта незадача от него не ускользает – (1-84, 165) – оказаться наделенным уместным … еврейским происхождением!Вначале (примечательно, что автор начинает с этого свой анализ русской опасности, 1-17), Ю. Афанасьев подчеркивает удивительный контраст между атмосферой хаотичного кризиса институтов, глубокой брошености населения, и, несмотря на крах русской Империи (1-173) устойчивость и даже постоянное обновление (1-165) шовинистской гордости, основанной на понятиях «величия» и «великой державы». И он торопится преподнести своим соотечественникам урок скромности, переместив пост-советскую Россию в ряд, который она занимает в настоящее время в реальном мирре и, осудив некоторые предрассудки sui generis о богатстве страны, ее обширности и других предвзятых идеях о собственности, благосостояниb и богатстве, которые действуют как настоящий опиум для народа и способствуют держать его вне западной современности. Бахвальство Путина, ложные угрозы, плохо скрывающие реальную слабость, ностальгия по ушедшему прошлому, укоренившемуся как раз в народных слоях, которые от этого меньше всего получают, и более всего испытывают на себе цену человеческой жизни, лишь еще более узаконивают этот возврат на землю, так как ничего прочного не сможет быть построено на этой вечной мерзлоте, обреченной отныне на таяние. За исключением, естественно, если эти симптомы не свидетельствуют о начале нового ледникового периода. Все те, кто на Западе, имеют еще на слуху бесконечные « а у нас» - гордые заявления большого количества советских людей в ответ на любой вопрос, признают, что эта медицина, горькая, но действенная, применялась для того, чтобы уничтожить это постоянное, смутное самокопание. Подобным образом, оно поочередно укоренялось в прошлом во всех западных странах.В сущности, отмечается значительная комплиментарность между надеждами, удовлетворением, свойственным умеренно обещающему контексту 1992 года и разочарованием, беспокойством, вытекающим из эволюции Власти при Путине. Таким образом, по различным вопросам «на ладони» лежит каталог ценностей, которые считаются основными и необходимыми автором и, следовательно, там, где они имеются в недостатке или заменяются поведением, которое считается негативным, имеется картина исходно народного бремени. Автор стремится докопаться до сути этой ментальной конструкции, до корней ее социального и психологического влияния, поскольку именно в них, а не в ошибках реформаторов от Александра 2 до Ельцина заключается основная причина повторяющихся поражений любой реформы в России (1-173).Исходя из объективных данных страны как природных и ее географического положения, так и с исторической точки зрения, автор показывает, каким образом эти причины ответственны за русскую специфику, и вместе с Василием Гроссманом ( 2-290) он считает их «рожденными от несвободы» и соответственно, причинами отсталости. Он в особенности показывает, как путем «сверхкомпенсации» эти особенности субъективно формировались в отметины идентичности и в вопросах гордости. Это создает порочный круг и безвыходные ситуации.Такое напоминание о вещах, в принципе известных, могло бы надоесть, если незнание, презрение того, где они хранятся на Западе, упорство, с каким их маскируют путем многоликой дезинформации, не приводили бы к необходимости из повторения и демонстрации.Обширность и однообразие пространства (1-178), отсутствие очерченных границ облегчили, например, в ответ на трудности, которые они порождают, бегство вперед, в «дикие поля» в то время, как аналогичные, но иной природы проблемы ( географическая тесность) привели запад к разработке договорного права, основанного на взаимном уважении и правиле закона. Это бегство, в свою очередь, помешало появлению горизонтальной социальности, взаимно структурированной и не навязанной вертикально внешней Властью в зависимости от ее собственных интересов и ценностей. Это квази кочевничество разрозненного населения, которое не смогло создать своих ценностей и, следовательно, стать ответственным за их защиту, ухудшилось из-за жажды экспансии Власти. Отсюда появилась страна с лихорадочно набросанными границами, соответственно, без национального очага, которая не сумела укрепить «тарелку» самоопределенной идентичности. Добавим к этому внедрение Востока с еще более тяжким грузом и вот самые естественные социо психологические механизмы либо отсутствуют, либо извращены.В качестве примера автор показывает, насколько «теневая экономика» – изначально здоровая реакция на неприязнь государственного планирования – вместо того, чтобы породить, когда рухнул Госплан, рыночную экономику, переросла в гигантское расхищение, вычеркнув как у аппаратчика, так и у человека с улицы всякое различие между плодом труда и воровством и оправдывая, таким образом, возврат к репрессиям как регулирующему элементу.Если в 1992 году Ю. Афанасьев отмечал (1-131) : « Мы стоим на пороге формирования гражданского общества» и подчеркивал (1-61) некоторые лидирующие знаки «энергии» «инициативы» народа, что ему позволяло говорить таким образом (1-62) об « историческом разрыве», «открытости» и даже утверждать (1-1970, что «более невозможно вернуться назад» и что «дорога в прошлое окончательно отрезана»; если он приветствовал окончание (1-168) «нашей старой претензии на исключительность, на несхожесть, на предназначение, на особую роль», если он радовался по поводу отказа «от какой-либо теории и какой-либо священной книги, способной показать, как уничтожить зло и построить идеальный город», то десять лет спустя ему приходится вернуться к «классическому» анализу для осмысления психологической и социологической реальности.В ответ на непредсказуемость Власти, так как она «всегда происходит из конфликта» (1-75), у гордиева узла неожиданных и взаимных проблем население вновь обретает защитный рефлекс нивелирования базы (2-64), прячется в «идеале» одинаковой посредственности, отказа от любых амбиций, в страхе любой инициативы, в судорожной и горькой замкнутости на самом консервативном традиционализме. С 1992 года автор достаточно оценил риск этого рефлекса выживания, который неизбежно вызывает тягу к «сильной власти» (1-64): «… мы расчищаем путь и прячемся под крылом новых защитников и вождей народа» 91-131). Нет больше ни «революции снизу» (1-135), ни «разгосударствления» (1-134). Демократическое движение 1991 года началось (1-276) и многие его члены, такие как бывшие диссиденты даже встали в ряды государственных мужей!.Двойственная Реставрация «освятила» этот путь назад (2-145). С одной стороны, это происходит при населении «лишенном вчерашних простых идей» (2-288), при помощи внушения новой властью парапсихологии, ксенофобии, охоте за типом лица, целого разношерстного арсенала лозунгов, ставших национальной символикой: Святая Россия, Москва – Третий Рим, автократия – православие - популизм и т.д. С другой стороны, возврат через основу упрощенного славянофильства, источника самооправдания самомистификации: нарушение правила закона и законных гарантий, которые считаются мещанскими и фарисейскими в ответ на «христианский морализм» и «духовную добродетель», идею «симфонии», объединяющей народ с Государством, экзальтацию коммунализма. И этот возврат осуществляется в разобщенном обществе, зависимом и беспомощном, в поле действия еще более малом по сравнению с государственным, в обществе геттоизированном из-за нищеты, которое еще никогда не имело возможности приобрести гражданский опыт и следовательно, другого видения мира, чем то, что вытекает из «русской беды» и бедного существования.Результатом – и автор без устали возвращается под разным углом к теме (2095) – является народ обеспокоенный, не готовый к трансформациям ( подчеркнуто нами), так как «никогда не имевший необходимости в модернизации» (2-101), народ « с разорванной душой» (2-1390 по-французски в тексте), «хрупкое» общество (2-288), обреченное на «хаотичный абсурд в умах», короче, нормированное общество. Столько же новых утверждений, которые пришли на смену латентным страхам 1992 года: « массовое сознание российского общества дошло до состояния полного растворения» (1-316), « российское общество остается незыблемым со своим непреодолимым прошлым» (1-173), «посткоммунистический человек имеет все черты коммунистического человека» (2-373), «несколько десятилетий перемешивания человеческого теста, несколько десятков миллионов жертв не повредили этих корней и побеги нашего старого русского традиционализма готовы появиться на свет».Автор должен напомнить основное проклятие, типично восточное, этого клубка змей почвенности: народ – жертва, но также и сообщник, действующее лицо в устойчивости своей пытки. « Тоталитарные структуры не все были изобретены большевиками, а развиты ими исходя из русских традиций» ( 1-34), таковы базовые схемы ( патриархат, коммунализм), которые «коммунизм собрал воедино».И последний анализ, «из-за отсутствия мучительной работы над самими собой» (1-22) – так как невозможно безнаказанно перепрыгнуть через стадию покаяния и очищения – к гражданской автономии (вплоть до гражданского отделения), всегда большинство населения предпочло домашнюю тиранию (вплоть до самоуничтожения). Пришло время задать вопрос – и всплеск поддержки Путина несмотря на гекатомбу заложников в Москве подтверждает эту гипотезу – не надо ли переименовать известный «стокгольмский синдром», объединяющий жертв и палачей, в «московский»? Его «философия», соответствующая векам русской истории6, была замечательно выражена карикатуристом Монда, который на следующий день после «зачистки7» театра на Дубровке, изобразил Путина, заявляющего громко и сильно: «Я никогда не позволю вместо меня чеченцам уничтожить русских». ***Именно на основе этого двойного анализа, исторического и социо-психологического автор подходит к политологической ипостаси своего исследования. Но, в силу вещей, анализ получается скоре политиканский, чем политический без гражданского измерения, которое чувствуется в Моей фатальной России не только потому, что во второй книге автор более не является действующим лицом событий ( а просто гражданином), но скорее потому, что за 10 лет общественная жизнь в России стала банально и обескураживающе повторяться, превращаясь в Wille zu Macht.Если для русской публики он умеет осветить рессоры и внутреннюю логику смутной хроники ( секреты власти), то западному читателю он дает опровержение двух интеллектуальных махинаций, которые масс медиа, в свою очередь дезинформированные, и политики -приверженцы wishful thinking ему навязали от Горбачева и в особенности после 1991 года : пресловутый « конец коммунизма » и мифическая « демократизация » России.
Ги
Имар
1 Почетный профессор
Университета Прованса
2 Юрий Афанасьев
Опасная Россия, Традиции самовластия сегодня. Издательский центр Российского
Государственного гуманитарного УниверситетаЮ Москва 2001 г. Французский
перевод, О России, Фаярд, 2002, Алексиса Береловича с предисловием автора.
Цитаты из русского оригинала и отмечены (2-№ страницы).
3 Юрий афанасьев,
моя опасная Россия, откровения ангажированного историка, Кальман-Леви,
париж, 1992, цитировано (1-№ страницы)
4 Элен Каррер
д‘Анкос, победоносная Россия,
Фаярд, 1992г.
5 Андреас Капелер,
Россия, многонациональная империя, Институт славянских исследований,
Париж, 1992г.
6 де Кюстин
писал в 1839 г.:»только у этого народа мы видели мучеников, обожающих
своих палачей».
7 в другом контексте
часто встречаются карательные операции против черномазых.
8 исключительный
режим, основанный на полицейском терроре в эпоху Ивана Грозного.
9 совок – акроним
для советского человека и игра слов с лопаткой для мусора.
10 В американском
словосочетании rogue
state прилагательное с двумя коннотациями: 1 – изолированный,
проклятый, ренегат; 2 – хулиган. В противоположность французскому языку,
русское слово изгой целомудренно выбрало первый смысл.
11 например,
В.С. Найпал, Among
the Believers, пингвин букс, 1982.
12 Русская
мысль от 21 ноября 2001, №4432, стр.2
13 эквивалент
фр. Mouche du coche.
14 Ж.Ф.Ревель,
антиамериканская навязчивая мысль, Плон. 2002
15 Пуэн от
1 ноября 2002 г., №1572, стр.51.
16 Что бы ни
думал автор (1-314). Речь не идет ни осуждении Х миллионов членов КПСС,
беспомощных и вдвойне отвественных, ни о Нюремберге (хорошо, что он
потерпел поражение и внешний мир смого потребовать отчета), а о том,
чтобы вывести «органов «– изгоев из состояния причинять вред «внутреннему
кругу» (см. А.Харендт)., который насчитывет, как это видно, более «десятка»
«козлов отпущения».
17 Победоносная
Россия, стр.385.
18 Я хотел бы выразить дружескую признательность моему коллеге и другу Полю Кастенгу – фактическому соавтору за его тесное участие в составлении данной работы и за его многочисленные серьезные замечания Jeudi
26 Decembre 2002 Un desenchantement russe Helene Carrere d'Encausse a lu le livre de Youri Afanassiev Youri
Afanassiev est un historien russe hors norme. Jusqu'au debut des annees
1980 il fut directeur de l'Institut des Archives et, comme il le dit
lui-meme, bon communiste. Il attendra la perestroika et la fin du systeme
sovietique pour rompre avec son passe et se battre pour la democratie
avant de decider que l'historien peut mieux servir la liberte et l'avenir. H.
C. d'E. Dernier
ouvrage paru " De
la Russie ", par Youri Afanassiev, Fayard,
2002. 26
декабря 2002 Разочарование
Россией
Э.К.Д'Анкос
* *
Каррер
Д'Анкос (Элен), профессор университета. Историк, член Французской
академии, политический деятель. Родилась 6 июля 1929 года в Париже
от Жоржа Зурабишвили и Натали фон Пелкен. Замужем с 1952 года за Луи
Каррером, имеет троих детей: Эмманюэль, Натали, Марина.
Труды:
РАСПАД Отсутствие
государственного строительства, дезорганизация разрушенной экономики,
частота так называемых техногенных катастроф, психологическое давление,
связанное с утратой статуса великой державы... В то время, когда Россия
перестала восприниматься в качестве врага, Юрий Афанасьев диагностирует
ее распад и даже агонию. Автор, сыгравший важную роль в процессе построения
демократической России, дает систематическую картину различного рода
нарушений и диспропорций, от которых страдает эта страна, неспособная
избавиться от своей косности и деспотических традиций. Причем, по
мнению автора, эти нарушения представляют собой угрозу всему миру.
Что, впрочем, не мешает ему найти в результате проделанного анализа
определенные основания для надежды и даже убедить читателя в необходимости
уверовать в торжество идеалов гуманизма. Пришло время, - пишет он,
- активно поддержать либерализацию и демократизацию этой находящейся
на востоке Европы страны и помочь ей войти в Европу. 10 января 2003г. газета "France catholique". НАМ
НУЖНА БЕЗОПАСНАЯ РОССИЯ
Сейчас,
когда расширение Европейского Союза происходит без России, а иногда
и против нее, не мешает прислушаться к тем доносящимся из России
голосам, которые рассказывают о российских недугах и размышляют
о том, чего могла бы добиться Россия, став нормальной европейской
страной по примеру других.
Если во французском переводе заглавие книги выдержано в
классическом, цицероновских стиле [*1]
, то русское название звучит более угрожающе - “Опасная Россия”. На обложке изображен табун диких лошадей, символизирующий
не столько историческое прошлое - скачущую монгольскую конницу
или кавалерийские атаки большевиков 1918 г. - , сколько опасную
анархию в настоящем. Вряд ли корни описываемой автором опасной
России следует искать в том далеком прошлом, о котором он пишет
в первом разделе своей книги “Великие русские постоянства”. Ее
сегодняшнее состояние представляется чем-то совершенно новым:
перед глазами читателя разворачивается захватывающая картина хаотического
развития ситуации, чреватого неизбежным приходом к власти новой
сильной руки. Так что же, Россия вновь упустила свой шанс стать
на путь умеренного демократического развития по образцу западных
стран?
Российские дела были одной из центральных тем мировых новостей
на протяжении всего ХХ века. Значит ли это, что ее роль в мировой
политике ХХI века будет столь же велика, и в каком смысле? Каков
общий итог ее истории, такой ошеломляющей и трагической? - вот
те вопросы, которые ставит перед собой автор во второй части книги.
Одной из главных проблем, по мнению Ю. Афанасьева, является
“прошлое, которое не хочет проходить”. Рассматривая современную
политическую ситуацию, автор, в частности, пишет: “Подъем патриархальных,
традиционалистских, в том числе, и советских настроений из-за
падения качества и общей нестабильности жизни - это и есть, на
мой взгляд, самое глубинное объяснение “путинского большинства”
(С.168). В нем находит отражение ностальгия по некоему воображаемому
прошлому, которое, кстати говоря, может принимать и более одиозные
формы в силу его чрезвычайно консервативного настроя, выражающегося
в недоверии ко всему новому и мифологизации прошлого.
Чтобы лучше понять особенности пресловутой русской души,
автор обращается к произведениям русских религиозных философов,
таких как П.Я. Чаадаев (1794-1856), А.С. Хомяков (1804-1860),
Владимир Соловьев (1853-1900), Николай Бердяев (1874-1948), Семен
Франк (1877-1950). Особое значение имеют для него Соловьев и Франк,
чьи глубокие и столь актуальные ныне мысли нередко остаются неизвестными
не только на Западе, но и в самой России. Эта религиозная философия
вскрывает антиномии российской общественно-политической традиции,
разрывающейся между коммунитаризмом и либерализмом, и предлагает
синтез, позволяющий перейти от противоречия к комлементарности.
Делая подробные ссылки на С. Франка, автор отмечает, что “государство
у Франка, как и гражданское общество, - есть реальности, имеющие
присущую им самим основательность и глубину. Это органичные
явления, но и они, в свою очередь, всего-навсего лишь являют
то, что еще глубже, еще основательнее, как в данном случае - соборное
единство общества” (С.195).
Слово “соборность” непереводимо. Оно означает общность
и согласность и имеет религиозную и даже церковную коннотацию.
Согласно Бердяеву, “религиозная коммюнотарность и называется соборностью,
которая противоположна всякому авторитарному пониманию церкви”
(С. 202).
Третья и последняя часть озаглавлена “Великодержавная агония”.
Автор рисует несколько устрашающую картину сегодняшней российской
действительности - а это около сотни страниц. Повседневная российская
жизнь иллюстрируется цитатами из газет, изобилующими трагическими
в своей обыденности примерами. Серые страницы - таков подзаголовок
этой главы - на деле оказываются самой настоящей чернухой. Автор
даже задается вопросом: а существует ли еще единая и неделимая
Россия? На смену “сверхидеологизации” пришла не менее радикальная
деидеологизация, что породило весьма тревожное увлечение парапсихологией
и астрологией - на индивидуальном уровне, и распространение ксенофобии
- на коллективном.
Как бы ни были хороши идеи, их недостаточно для того, чтобы
переделать страну; чтобы осуществлять их на практике, нужен “живой”
материал, осязаемая “материя”, а не одна только разгаданная великими
деятелями прошлого загадочность русской души”
[2]
(С.292). Между тем не могут не вселять опасений
теневые, неофициальные общественные отношения, т. к. “ перемещение
в тень огромных пластов социальной реальности, а порой и всей
основной социальной активности населения..., разрастающаяся...коррупция”
приводят к появлению в России такого всеобщего явления, как “раздвоение
личности” (С.297). В этой ситуации, напоминающей кораблекрушение,
объединение вокруг капитана становится жизненно необходимым, и
“вот теперь”, - заключает автор, - “Путин эту по существу монархически-большевистскую,
а по форме демократическую власть укрепляет” (С.340).
Не отличается в более выгодную сторону и экономическая
ситуация в стране. По оценкам Российской академии наук РАН, в
стоимости валового внутреннего продукта на 2000 год 82% составила
природная рента, в частности, нефть. 12% пришлось на амортизацию
доставшихся от СССР промышленных мощностей и лишь 6% - на непосредственно производительный труд
россиян (С. 371) против 90% в наиболее развитых странах
[3]
. Наконец, автор пишет о сокращении численности
населения
[4]
и угрозе экологической катастрофы как о факторах,
серьезно омрачающих перспективы на будущее.
В заключение автор высказывает мнение о том, что Россия
должна сделать выбор между судьбой псевдо-великой державы, опасной
Россией, и более нормальной судьбой, открытой современности и
неотделимой от уважения индивидуальности, не переходящего, однако,
в культ личности. Взгляды автора обращены к Европе. Причем “западничество”
отнюдь не означает для него отказа от того, что составляет своеобразие
России; в нем заключена надежда сделать России одним из богатств
Европы, которую Иоанн Павел II, вслед за русским поэтом Вячеславом
Ивановым (1886-1949), призывает дышать обоими легкими.
Отметим, что эта обстоятельная “аудиторская проверка” отличается
широтой подхода, который можно охарактеризовать не только как
исторический, но и как в высшей степени злободневный и отражающий
определенную общественно-политическую позицию автора. И это не
карикатура под знаком безысходности. Автор, знавший советский
строй изнутри, в поисках ответов на свои вопросы обращается к
трудам русских религиозных философов - Владимира Соловьева, Николая
Бердяева и Семена Франка, идеи которых еще вчера рассматривались
как своего рода инакомыслие. Благодаря этому перед читателем открывается
духовное и религиозное измерение российской драмы, а выводы этих
мыслителей приобретают сегодня новое звучание, ибо, если верно
то, что одни и те же причины приводят к одним и тем же следствиям,
то весьма вероятно, что главная проблема, стоящая сейчас перед
Россией, есть та же самая проблема, которую при царизме усматривал
Соловьев, а при большевиках - Бердяев и Франк: это проблема культурной,
духовной и даже религиозной замкнутости нации во имя некоей националистической
идеологии, которая для одних оказывается тюрьмой, а для других
- серьезной угрозой.
1 Youri Afanassiev, De Russie. Les enjeux actuels, Paris, Fayard, 450 p. 2
Бердяев Н.А. Русская идея // О России и
русской философской культуре: Философы русского послеоктябрьского
зарубежья. М., 1990. С. 268.
3
По
крайней мере, если судить по легальному сектору, поскольку достаточных
данных по теневому сектору не существует; между тем именно он
позволяется избежать полного обнищания - именно такова роль дач
и садовых участков.
4 По некоторым оценкам, ежегодно население России
сокращается на 800 000 человек при общей численности 143 миллиона
жителей. Тем не менее последняя перепись населения выявила превышение
этой цифры на 2 миллиона по сравнению с данными предыдущей переписи.
5
января 2003г. ЖИВА
ЛИ ЕЩЕ НАДЕЖДА?
Второе совпадение: на форзаце французского издания читаем
следующее: “Дав подробный анализ опасностей, Юрий Афанасьев заключает,
что есть все основания надеяться на лучшее, и заверяет нас в необходимости
верить в торжество идеалов гуманизма”. Не считая того, что нам
точно неизвестно о том, что именно понимает автор этого текста
под “идеалами гуманизма”, ответ на вопрос, несомненно, ясен.
Страна
лжи
Когда, руководствуясь вышеизложенными соображениями, открываешь
книгу, предисловие к ней выглядит весьма многообещающим: “Ключ
к заколдованной России”. Но удивительно: ключ этот состоит в том,
что страна продолжает жить по Оруэллу, как и ныне покойный СССР.
Слова, язык , речь выражают там не реалии, которые они должны
описывать, а лозунги, или же нечто противоположное тому, что они
призваны означать. Россия по-прежнему остается “страной лжи”,
и приведенные примеры быстро убеждают в этом читателя, особенно
если он и сам, имея контакты с Россией, в том числе и по христианской
линии, неоднократно сталкивался с такого рода искажениями действительности.
Пример - обвинение в “прозелитизме”, выдвинутое против католической
церкви и ее главы. В первой части книги развивается положение
о том, что эта страна была страной лжи.на всем протяжении ее истории.
Вторая глава посвящена сегодняшней России, и впечатление от нее
поистине удручающее: погрузившаяся в нищету страна, экономическая
катастрофа, коррупция, эгоизм номенклатуры в Москве и на местах,
алкоголизм, насилие, мафия, “хаос в душах”, Владимир Путин “над
пропастью”, стоящий перед выбором: либо вести свою страну к национал-большевизму,
либо стать врагом №1 той власти, плоть от плоти которой он является;
наконец, демографическое самоубийство... [2]
“Великодержавная агония” - таков вердикт заключительной
части книги.
И тогда, перечитывая строки на форзаце, невольно задаешься
вопросом: а может быть тот, кто их написал, не читал саму книгу
или же он просто хотел добавить некоторую толику черного юмора?
Конечно, выводы Юрия Афанасьева представляются спорными, и о них,
несомненно, будут спорить. Но всем известна его личная порядочность
и компетентность, так что опровергнуть то, о чем он пишет - задача
не из легких. И даже если действительность на самом деле не настолько
мрачна, она не может не вызывать обеспокоенности. Да и кто может
относиться безразлично к этой стране, к этому народу, к тому,
что он значил и значит для всего человечества, - вчера, сегодня,
завтра? Кто из нас может забыть слова Девы Марии, обращенные к
Фатиме? Когда Афанасьев употребляет выражение “опасная нация”
в отношении того, что представляет собой его страна для остального
мира, разве оно не созвучно этим словам?
Бесценное
достояние
Означает ли это, что положение безнадежно, что христианская
надежда на спасение покинула Россию? Думаю, что это не так. Ведь
нельзя забыть князя Владимира и святых Бориса и Глеба, святых
Сергия Радонежского и Серафима Соровского, Вл. Соловьева и отца
Иоанна Кронштадтского, а также необычайную набожность и доброту
живших в разное время божьих людей, которые смотрят на нас с иконостаса
и о которых мы находим скупые сведения в “Рассказах о паломничестве
в Россию” или в литературе. То, что сделали Гоголь, Достоевский,
Ахматова, Мандельштам, Солженицын, отец Сергей Булгаков, отец
Александр Мень и многие-многие другие, является частью бесценного
достояния человечества, и все они так или иначе были озаряемы
светом Сына Божьего. Но и сегодня мы по-прежнему возвращаемся
из России потрясенные встречами с живыми свидетелями веры отцов
или с молодежью, которая идет в духовные семинарии или монастыри,
чтобы “трудиться там над собственным спасением и спасением других”,
- я встречал немало таких людей в Москве, Санкт-Петербурге или
Нижнем Новгороде.
Так где же истинная Россия и в чем заключается для нее
христианская надежда? В той самой “русской идее”, которую отстаивали
Бердяев и отец Спидлик, идее, неразрывно связанной с теорией Богочеловечества
Вл. Соловьева, являющейся по сей день одним из самых мощных выражений
христианского всеединства? Или же все это только слова, которые
с каждым новым поколением все больше обесцениваются и извращаются
под гнетом трагической, гнусной и грязной реальности? Я позволю
себе привести три соображения - не для того, чтобы ответить, но
потому, что надо как-то закончить.
Все, что Афанасьев пишет о России, можно сказать и о других
странах: российские беды - не исключение.
Эта с виду отчаянная ситуация уходит корнями в Историю,
которая была точно такой же. Но ведь эта История когда-то была
настоящим, что не мешало миллионам русских жить во Христе и не
отменяло выдающихся проявлений святости. Почему же сегодня должно
быть иначе? Мера христианской надежды, которая есть божественная добродетель, - это contra spem [3] святого Павла, это то, что заставляет нас угадывать и переживать в видимом поражении грядущую победу Бога и человека в Нем. Каждый русский христианин призван свидетельствовать об этой самой надежде, и не потому, что он русский, а потому, что он последователь Иисуса Христа. [1] Youri Afanassiev, De Russie, Les enjeux actuels, Fayard, 2002, 450 p. [2] При этом Афанасьев не распространяется насчет крушения религиозных отправлений после так называемого “религиозного обновления” конца 1980-х гг. Такое впечатление, что ему неизвестно о несправелливостях, творящихся по отношению к религиозным меньшинствам, в частности, к католикам. [3] Лат. - вопреки ожиданиям, сверх всяких чаяний. - Примеч. пер. Trends Tendances 30/01/2003г. Capitalisme oligarchique L'ennemi
d'hier n 'estplus ce qu 'il etait.
Extraordinaire Russie. Pour un peu, on s'y sentirait
chez nous. "Les regions donatrices, c'est-a-dire celles qui
versent plus d'argent dans les caisses de l'Etat federal qu'elles
ne recoivent de subventions, sont particulierement exigeantes en
ce qui concerne leur souverainete et leur independance par rapport
au Kremlin." La suite est moins drole, avec 5m cascade de barons
regionaux qui, revant "d'autosuffisance a la maniere medievale",
s'y conduisent comme leurs lointains devanciers, de maniere arbitraire
et grotesque. Pour l'auteur, anticommuniste de la premiere heure,
et aujourd'hui recteur de l'Universite des sciences humaines de
Moscou, l'ecroulement de la Russie n'est plus tres loin. De Pierre
le Grand aux Bolcheviques, l'histoire de l'Empire russe n'a ete
qu'une longue suite d'annexions - meme apres 1991, "l'esprit
colonialiste" est reste.
Notes Bibliographiques Февраль 2003г. JUSTIFICATIF AFANASSIEV,
Youri Tres
ancien opposant au regime communiste, craignant une catas-trophe
sanitaire, sociale et economique decu par l' autoritarisme ac-tuel
et par l'egoisme des occidentaux, l'auteur a " mal a a Russie
".
Перевод
с латышского языка на русский язык
Уважаемый Юрий Николаевич! Президент
М.Шаймиев, получив Вашу книгу "Опасная Россия", поручил
мне поблагодарить Вас от его имени, что я и делаю. Спасибо за интересную
книгу. С уважением,
А.Хасанов,
|
