Кентавр - неисчерпаемо содержательный образ всякого сочетания несочетаемого, реального или кажущегося. Образ кентавра полон осмысленной выразительности: всадник не стегает коня, а конь не норовит сбросить всадника!
Существенна и другая формула кентавризма: всадник не может сойти с коня, а конь не может уйти от всадника! В основе кентавристики - великий принцип дополнительности.
Кентавристическое начало обнаруживается в самых разных явлениях, вещах, идеях, событиях...
Кентавры сегодня, говоря по-ученому, и в дискурсах, и в праксисе.
РГГУ - тоже университет-кентавр. Созданный в 1991 г. на основе Историко-архивного института, он не случайно объединил два здания в центре Москвы: одно - на Никольской улице, в бывшем Печатном дворе Ивана Федорова, где позднее располагалась Славяно-греко-латинская академия, другое - на Миусской площади, прежде принадлежавшее Высшей партийной школе КПСС, где до революции находился Народный университет им. А.Л. Шанявского. Так изначально в РГГУ уже на формальном уровне оказалась заложена некая поликентавричность.
Но в какой мере применима к университету метафора "кентавр" с содержательной точки зрения? Каково будущее университета как кентавра? Об этом стоит поразмышлять...
Мир всегда на переломе, на пределе несочетаемого, а сейчас на переломе как никогда. С крушением Берлинской стены привычные ранее противоречия и коллизии, конфликты и противостояния двух лагерей завершились. Но во всем мире уже просматриваются новые натяжения и новые конфликты. Если раньше было блоковое противостояние двух систем - капитализма и социализма, то с крушением стены мироустройство, известное как ялтинское, завершилось или, во всяком случае, радикально трансформировалось.
Снова встал вопрос о границах, а вместе с ним и вопрос об идентичности. Эти вопросы не стояли так остро, очевидно, со времен Второй мировой войны.
В ту эпоху на первое место выходили социополитические, экономические, идеологические группы противоречий, формировавшие бинарную систему "социализм - капитализм". Теперь их место занимают уже другие векторы, другая противонаправленность: на первое место выходят не социальное устройство и политический строй, а категории культуры и цивилизации. Мир приходящий вступает во все более отчетливое противостояние с миром, укоренившимся на протяжении веков и тысячелетий.
Если раньше система была обозначена как "Запад - Восток", то теперь это часто "Север - Юг", очень условно - страны развитые и менее развитые.
Можно бы выразиться так: кентавр истории повернулся на 90 градусов... Но существенно, что он повернулся не просто географически, а содержательно. И это уже поворот на 180 градусов.
Мироустройство как формирующий принцип определяет в исторической науке становление новых концепций, парадигм, матриц. Определяет и то, как складываются новые научные направления, школы, дисциплины, и то, как меняется выбор тематики исследований...
На протяжении многих веков, с тех пор как европейское общество замкнуло свой космос на монотеизме после античной поли-теичности, формировалась западная модель познания, называемая современной наукой.
Воплощавшие монотеизм "крестовые походы", вероятно, обозначили эпоху, начиная с которой западная (западноевропейская) цивилизация усвоила, что она есть точка отсчета для всех систем координат - веры и знания, мифа и логоса. Все, что не укладывается отныне в ее картину мира, либо не исчисляется и не измеряется заданными ею параметрами, либо декодируется, либо, как ересь, подчиняется или уничтожается...
Иными словами, главным принципом становится декларация: "существуют две точки зрения - моя и неправильная". Любая другая форма существования отныне рассматривается культурой-метрополией как девиант - отклонение от нормы. Такая форма становится маргинальной культурой и по законам подчинения сразу оказывается у основания этой иерархической модели. Возникает бинарная система: метрополия - колония. Объезженная, покоренная, прирученная лошадь - колония под властью метрополии!
И вот со временем возникает вопрос о деколонизации науки. Что это значит? Это значит, что современная наука не учитывала многое из того, что происходило в так называемых примитивных и низших (с ее точки зрения) традиционалистских обществах. Или в обществах, которые только сейчас развиваются в Африке, Азии, Латинской Америке... Исторически естественно, что где-то в середине ХX в. начинается деколонизация. Конечно, она началась с деколонизации политической, следствием которой стала деколонизация социальная, экономическая, расовая, культурная. Все ее формы и версии мы наблюдаем сегодня.
До науки же этот процесс практически не доходил. И дело не только в финансах, каковых науке всюду и всегда не хватало. Не хватало и кадров. Почти все, кто сначала преподавал в "колониальных" университетах, были носителями западной культуры - европейского склада научного мышления.
Это касалось и воспитания студенчества: молодежь ехала учиться в Европу, а потом учила по европейским образцам соотечественников - африканцев, азиатов, латиноамериканцев... Процесс европеизации охватил и саму структуру образования - модели и концепции университетов. Он проявлялся во всем: в названиях кафедр, в комплектовании научных библиотек, в освоении научной периодики. Вся информация была в общем западной, и "чужестранцы" ею жили (и живут).
Однако уже в первой половине нашего века в науке начали появляться громкие имена из колониального мира: Шатьендранат Бозе, Венката Раман, Субрахманьян Чандрасекар из Индии... В середине века - Ву, Ли и Янг из Китая... Во второй половине века - Абдус Салам из Пакистана... Привести можно еще немало примеров. Вдруг - воистину вдруг! - появились очень яркие личности. А сейчас, на исходе нашего столетия, этот процесс идет уже полным ходом... Но не случайно приведенные имена - это все имена выдающихся физиков.
Если посмотреть, как происходил "импорт умов" из развивающихся стран начиная со студенческого уровня, то можно увидеть, что на первом месте всегда стояли точные науки. Потом шли так называемые практические науки - экология, экономика, инженерное дело. А что касается социальных или гуманитарных наук, то и до сих пор образовательные контакты по этим наукам в международном плане - в особенности по линии "Север - Юг" - почти не осуществляются.
Между тем процесс деколонизации начался и развивается. Для его успеха, прежде всего, должны быть осмыслены последствия всей долгой истории колонизации мира. Как исторический процесс долж-ного освещения она пока еще не получила.
Но, конечно, можно утверждать, что вся историческая и культурная антропология, создававшаяся западными учеными, по сути своей не что иное, как история колонизации, история навязывания аборигенам изучаемых стран собственной, европейской картины мира и европейского типа миропонимания. Однако знакомство с третьим миром, бесспорно, изменило и саму науку, особенно гуманитарную западную науку. В ходе изучения первобытного или "холодного общества" в гуманитарную науку вместе с новыми категориями и понятиями пришли и новые теории - структурализм, деконструктивизм, постмодернизм. В этом смысле, казалось бы, наступил конец европоцентризма. На самом же деле европоцентризм лишь "подпитался" новым материалом - данными, пришедшими из культуры, языка и истории третьего мира.
Трудно сказать, насколько наше научное сообщество готово к тому, чтобы без европоцентризма - не акцентируя собственную "самость", беспристрастно - попытаться с разных точек зрения рассмотреть проблематику деколонизации гуманитарного знания.
Действительно ли европоцентризм уходит в прошлое? Не вернее ли, что он научился более утонченно работать с тем же инструментарием над тем же материалом? Ведь именно благодаря изучению третьего мира, на фоне Африки, Азии, Латинской Америки, европоцентризм еще сильнее укреплял и укрепляет собственную идентичность. Он структурируется и кристаллизуется, учитывая этот фон.
Искомый дуализм - кентаврическое сочетание европоцентризма с тяготением к глубинным основам собственного оригинального менталитета - кажется, в науке еще не сформировался. Это означает, что и в процессе деколонизации инициатива в руках Запада. А желанно рождение кентавра - отражение в науке равноправного взаимодействия и взаимопроникновения культур.
Процесс деколонизации должен занять в социальных и гуманитарных науках место, подобное тому, которое он постепенно занимает в реальной исторической действительности.
Деколонизации предстоит идти и путем изменения научного подхода к исследованию современного плюралистического общества. Сюда входит комплекс проблем, связанных с трансляцией знания. Есть наука письменная - традиционная. И есть наука устная, основанная на прямой живой связи - системе "учитель - ученик". Такая система и сегодня жива на Востоке, но у нас практически полностью девальвирована. Устное научное знание, летучее знание, циркулирующее в обществе, остается нефиксируемым. Это некое эзотерическое знание, которое народная культура передает из поколения в поколение, аккумулируя его в своеобразную сумму сведений не-однозначной научной ценности.
Четко и жестко отделить устную культуру от письменной порой очень трудно. Так в арабском мире с древних времен письменная и устная культуры существуют параллельно. Так африканское общество культивирует каждый канал, по которому транслируется знание. Так Израиль демонстрирует уникальный пример возрождения исчезнувшего государства благодаря тому, что две тысячи лет оно существовало устно, на словах, - и культура была готова к его появлению. Так и у нас в годы тоталитаризма культура транслировала и запоминала важнейшую информацию о самой себе, о своем прошлом. Для будущего...
Разве не очевидно, что абсолютное господство письменной культуры - тоже одно из проявлений колонизации (ее можно назвать самоколонизацией культуры). И для того чтобы та, другая культура заговорила во весь голос, необходима активная деколонизация.
Когда мы говорим о деколонизации в политическом смысле, подразумевается исчезновение чего-то социально дурного. А научная и культурная деколонизация не должна рассматриваться как уничтожение "худшего" из несочетаемых компонентов. Это процесс без оценочного эффекта.
Здесь деколонизация - появление кентавра: вхождение в единое целое равных, хоть и других культур, других знаний, других способов образования. Пока они находятся в жестких иерархических отношениях, а важно, чтобы не торжествовало одно вместо другого, но все работало вместе. Принцип дополнительности (а не исключительности) проявляется в кентавризме. Нужно не унижение европоцентризма новой крайностью, а диффузия - взаимопроникновение "измов", одним словом - кентаврическая модель.
Сложилось матричное представление о знании и о науке. Господствующей доныне является западная матрица. Как бы само собой разумеется, что она и есть матрица для всех культур. А между тем это - вопрос о норме. Болезненный вопрос. Почему планку держит Запад? Потому что убежден: норма сосредоточена в его культуре и цивилизации. Эта "презумпция норматива" прочно сидит в западноевропейском менталитете. Процесс необходимого самоосмысления культуры почти в духе тонких материй психоанализа и есть, пожалуй, самое болезненное в деколонизации. Она давно вышла за рамки геополитики и, подойдя к проблематике знания, углубилась до уровня психологии поведения...
И вот наконец университет: здесь проблемы кентавризма тоже возникают во всей их значимости.
Мы ведь по-настоящему не знаем, как соединить, казалось бы, плохо соединимое: западные эталоны и матрицы с тем, что существует в остальном, не западном мире, но что тоже является знанием и наукой.
Возьмем другие привычные оппозиции - otium u negotium, публичное и приватное, личное и общественное, сакральное и профанное... Все они вдруг оказались не просто разделенными зыбкими границами, а очевидно составляющими одно целое. Как с Берлинской стеной: ее не стало - и порвалась нить основного напряжения Запад - Восток (не в культурологическом его значении, а в геополитическом). Разное должно привносить свое в единое целое.
И тут возникает проблема толерантности, основополагающая в кентавристике. Без толерантности несовместимые стороны, совмещенные в кентавре, не могут образовать нечто жизнеспособное. Проблема толерантности возникает в сочетаниях Запад - Восток, Север - Юг, устная - письменная культура... Эта проблема вообще в духе века - недаром последний Международный философский конгресс объявил 1995 год годом толерантности.
В проекции на университет толерантность тривиально проявляется в терпимости к разным формам знания. Но деколонизация применительно к университету вносит в эту терпимость новые нетривиальные черты.
Как естественное следствие и выражение деколонизации появляется в образовательных программах меж- или полидисциплинарность. Междисциплинарность не только в том смысле, что филология, скажем, сочетается с историей, а экономика с информатикой, но и в том смысле, что должны вместе изучаться устная и письменная культуры, восточная проблематика и западная, новаторские предметы и традиционные. Показательно возникновение в РГГУ курса кентавристики. Это педагогический эксперимент по изучению рождающейся междисциплинарной области знания, ассоциативно связывающей любые научные дисциплины.
Проблема свободной междисциплинарности, связанная с деколонизацией, перекликается и с проблемой университетской автономии. Ведь автономия - это независимость от государственной политики (в интересах которой, в частности, может быть как раз продолжение колонизации).
Азиатская ли, африканская, арабская, китайская или любая другая модель университетской зависимости ничуть не лучше европейской. Эти модели, как мы убеждаемся, иногда проявляются в разных формах экстремизма и фундаментализма, хотя могут при этом даже симулировать полную независимость знания от политических требований...
Это должно войти содержательным пунктом и в программу деколонизации, хотя в несколько неожиданном ракурсе - оборонительном... Суть в том, что культурное наследие в разных уголках третьего мира часто несет традиционный заряд мистицизма. Рационалистическое освоение иррационального должно этот заряд нейтрализовать.
На пути своего формирования университет, конечно, встретится со многими соблазнами и опасностями, уводящими от универсализма к односторонности и другим возможным рецидивам "однопартийного" прошлого нашего образования. Это еще раз подчеркивает всю важность университетской автономии.
То, что мы исповедуем как междисциплинарность и в научной тематике, и в научных подходах, поддерживается успехами - пусть пока еще скромными - процесса деколонизации университетского образования.
Старое классическое понятие "университет" означает объединение под одной крышей разных наук и представлений о мире. И в этом объединении разных дисциплин никакого кентавризма не за-ключено, потому что все научные знания сочетаемы друг с другом: они служат постижению одного и того же универсума. Но кентавр возникает тотчас, когда под той же крышей находит себе место нечто стороннее, способное, однако, толерантно сочетаться с университетской реальностью. Таковы проблемы и требования деколонизации. В какой степени они могут повлиять на бытие университета? Несомненно, должны родиться новые учебные программы и новые дисциплины, подобно тому, как родилась кентавристика.
Это приведет к полному избавлению от европоцентризма. РГГУ станет университетом, какого пока нигде нет, - новым по целена-правленности на глубокую деколонизацию науки.
Практически движение к этому выражается в том, что уже возникает новая учебная структура с новыми кафедрами. В учебный процесс вводится обучение многим языкам - восточным и африканским. Уже сегодня мы преподаем более трех десятков этих языков. Новое в структуре отражает, например, и компаративистика: она теперь представлена на историко-филологическом факультете, в Школе сравнительного изучения религий, в лаборатории "Устная история", в Центре Марка Блока, где, к слову сказать, продуктивно используются методы культурной и социальной антропологии...
И еще об иррациональном.
Университетский кентавр - это жизнеспособное сочетание рационального и иррационального в познании мира. Иррациональное является ощутимой реальностью в жизни людей, и оно не может не стать предметом изучения. Достойно внимания вот что: один из великих создателей современной физической картины природы Нильс Бор полагал, что в "квантовом постулате есть нечто иррациональное". С ним соглашался один из самых критических умов в истории естествознания - Вольфганг Паули. А ведь иррациональное открывалось им в глубинном устройстве материи мира. Парадоксальность ситуации в том, что иррациональное они постигали в рациональном ключе, без мистики. Иначе говоря - кентаврически.
Речь не о том, чтобы внедрять иррациональные представления в практику университетского образования, но о том, чтобы их научное осмысление стало нашей насущной заботой и вошло в программу новаторских начинаний университета...