Типичным для предшествующего периода было существование явно выраженной детерминации научного поиска политическими по своему существу задачами. В результате этого объективная необходимость понимания объекта затемнялась, а сам процесс понимания не играл сколько-нибудь важной роли в формировании представлений об объекте.Типичным для предшествующего периода было существование явно выраженной детерминации научного поиска политическими по своему существу задачами. В результате этого объективная необходимость понимания объекта затемнялась, а сам процесс понимания не играл сколько-нибудь важной роли в формировании представлений об объекте.
В выявленной современной философией зависимости и взаимосвязи теории, метода и факта явно проявляется и еще один весьма сильный компонент, который ведет к тому или иному способу развития этой зависимости. М. Вебер, например, обратил внимание на типичность ситуации, при которой происходит отождествление социальной науки и социальной политики.
Несмотря на то что в основе первой лежит задача "упорядочения фактов", а в основе второй - "изложение определенных идеалов", их отождествление становится возможным потому, что "первоначально единственная цель" социально-политических наук "заключалась в разработке оценочных суждений об определенных политико-экономических мероприятиях".
Естественно, что степень отождествления, его уровень и качество могут быть различными в зависимости от теоретических основ той или иной социально-политической доктрины. Наибольшая степень идентичности достигается именно в рамках марксистской традиции исследования социальных процессов и всего комплекса гуманитарных наук, базировавшихся на марксистских постулатах.
Причины этого связаны как с той ролью, которую отводил марксизм социальной теории и науке об обществе вообще, так и с внутренней логикой его развития.
Провозглашенный К. Марксом тезис о том, что "философы лишь различным образом объясняют мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его", отражал во многом лейтмотив его представлений о проективно-конструктивной функции науки как главной и основной. И в этом смысле известное противоположение объяснительной и прогностической функций науки выразило глубинную суть его предшествующих и последующих размышлений. Анализируя данную ситуацию, С. Стоянович подчеркивал, что в марксизме "политическое доминирование приобретает форму структурного контроля одного класса (этатического) над государством, и при помощи этого - над средствами производства". (Однако вполне очевидно, что данная тенденция проявляется не только в производственной, но и в духовной сфере.)
Принципиально важной, качественной характеристикой марксистского отношения к другим теориям стало искусственное выделение и противопоставление марксового социализма всем другим концепциям и теориям. Только марксистская доктрина объявлялась единственно научной, вершиной развития человеческой мысли.
Подобные установки неизбежно должны были вести к тому, что марксистское направление все более изолировалось от других направлений развития общественной мысли. И это нисколько не противоречит высказываниям основоположников марксисткой доктрины о том, что теория Маркса нуждается в дальнейшем развитии и обогащении. Все дело в том, что основным источником для дальнейшего развития и обогащения должен был выступать лишь собственный опыт революционной борьбы, к тому же по-марксистски препарированный.
Взятые в совокупности эти черты вели к монологизму и направленности на себя марксистской идеи, тем более что они опирались на выводы Г. Гегеля, пусть и критически переработанные, но прямо связанные с признанием направленности субъекта, духа на самого себя. "Идею, - подчеркивал Гегель, - не следует понимать как идею о чем-то, идею о том или другом предмете... Идея... в своей развитой подлинной действительности... есть субъект и, таким образом, дух". Абсолютная идея в гегелевской интерпретации "есть, прежде всего, единство практической и теоретической идеи и, следовательно, вместе с тем, единство идеи жизни и идеи познания" [1]. (Подобный подход был достаточно четко реализован Марксом и Энгельсом, которые открыто заявляли о себе как о "практических материалистах", и уточнен Лениным, делавшим акцент на том, что их учение - "руководство для действия".)
Данные оценки позволили В.С. Библеру высказать достаточно тонкое и методологически четкое наблюдение, что в гегелевской идее метода "познающий разум обнаруживает свою нищету, недостаточность, вступает в диалогическое общение с самим собой, как с иным разумом, с иным субъектом разумения".
Это в самой решающей степени применимо к марксистской традиции социального анализа, стержнем которой являлось постоянное обращение, переосмысление или повторная интерпретация внутри нее же высказанных суждений.
Со всеми иными субъектами диалог приобретал качество спора, причем абсолютное и безусловное право на истину признавалось лишь за одной стороной.
На опасность, проистекающую из отождествления социальной науки и социальной политики, обращал внимание еще А.А. Богданов, подчеркивая, что подобное объединение неизбежно ведет к авторитаризму в теоретической деятельности и способствует формированию своеобразного феномена авторитарного мышления, которое по сути возрождает теологическую традицию, свойственную еще Средневековью.
Безраздельное господство марксистской доктрины в качестве теоретической основы развития гуманитарного знания и гуманитарных наук в советский период вело к односторонности и излишней политизированности и самой науки, и ее преподавания. Поэтому решение проблемы создания нового гуманитарного университета и ориентация на выработку нового гуманитарного знания потребовали серьезных размышлений о методологии современного гуманитарного знания.
Среди принципов современного гуманитарного образования немаловажное значение имеет принцип целостности, базирующийся на общей идее о целостности научного знания.
Формирование и обогащение этой идеи шло одновременно с основными процессами развития цивилизации, которые постоянно обнажали и подтверждали целостность и системность знания, включающего не только научные факты, теории или гипотезы, но и закрепленные исторической практикой мировоззренческие принципы, нормы морали и этики, культурные традиции, устанавливавшие формы взаимодействия человеческих сообществ как между собой, так и с природой.
При таком, достаточно широком, подходе становится очевидным, что целостность выступает и может рассматриваться не как механическое объединение или простая сумма накопленных сведений и традиций, а как постоянное взаимовлияние, взаимопроникновение, взаиморегулирование отдельных компонентов. Для уяснения значимости подобного подхода важно учитывать, что роль отдельных компонентов в разные исторические периоды по различным причинам может изменяться, а сами механизмы гармонизации и гармоничного сосуществования могут оставаться скрытыми от нашего понимания.
Тем не менее все более интенсивное развитие науки в целом, ее отдельных отраслей и собственно научного миропонимания выявляет те существенные элементы, которые в решающей степени и обеспечивают целостность системы знания.
Важнейшим среди них может считаться требование совмещения несовместимого.
Это требование отражает объективную реальность, которая, как это часто бывает в истории, постоянно проявляется и обнаруживается в различных областях исследований и получает разные названия, а затем расширительно трактуется и применяется для объяснения многих явлений. Так, например, обнаруженные между функциями левого и правого полушарий человеческого мозга различия, при которых левое полушарие отвечает за рационализм, логику, речь, а правое - за целостное восприятие мира, побуждают находить аналогичную дихотомию и в самом человеческом обществе, объясняя многие факты в терминах правополушарности и левополушарности. В известной мере эта же дихотомия проявляется в категориях логического и исторического, лежащих в основе любого научного знания.
Другой пример, также хорошо известный, - это совмещение свойств дискретности и непрерывности в теории элементарных частиц и сформулированные в квантовой механике принципы неопределенности и дополнительности. Именно развитие физики (в связи с общими прорывами в естествознании и естественно-научной мысли) вскрыло невозможность разрыва между точными и гуманитарными науками - разрыва, который долгое время связывали с именем И. Ньютона, делая это, быть может, излишне категорично и поверх-ностно.
Примеров совмещения несовместимого оказалось так много, что потребовались их целенаправленное изучение, систематизация и анализ. Для решения этих задач Д. Данин (успешно читающий специальный курс по данным проблемам в Российском государственном гуманитарном университете) предложил ввести специальный термин "кентавристика", используя понятие "кентавр" в качестве яркого и своеобразного символа сочетания несочетаемого.
В последнюю четверть ХХ в. весьма интенсивным оказался процесс формирования новых научных направлений на границе различных наук. Причем именно в этом конструктивном поле складываются, как правило, наиболее перспективные, результативные направления. Достаточно было бы указать на химическую физику или генную инженерию.
Математическое моделирование активно внедряется не только в сферу экономической науки, но и в политологию, историю, социологию и культурологию. Информатика соединяется с лингвистикой, филологией, историей, археографией.
Подобный процесс не был бы столь результативным, если бы отсутствовали механизмы реализации такого совмещения. Важнейшим из них, бесспорно, является принцип, который можно было бы назвать принципом сообщающихся сосудов. Этот механизм обеспечивает передачу и распространение знаний из одной науки в другую.
Помимо системы образования эту задачу выполняют системы информационных коммуникаций, значение и эффективность которых во многом определяются уровнем экономического развития и культурным уровнем общества. Ведь именно культурный уровень характеризует совокупность информационных потребностей. Биологические исследования показали, что для саморазвития живых организмов необходим определенный минимум информации, собирающейся еще на генетическом уровне. Запас же информации, необходимый для развития социума, постоянно возрастает, а принцип сообщающихся сосудов позволяет превращать научные знания в образование, повышая тем самым культурный уровень общества в целом.
Целостность научного знания как один из основополагающих принципов и само условие их существования в исторической ретроспективе зачастую нарушились как по объективным, так и по субъективным причинам.
Наиболее существенно данный разрыв проявлялся в расхождении (и даже известной изоляции) между гуманитарными и естественными науками. Само возникновение подобного расхождения первоначально было вызвано вполне объективными историческими предпосылками, связанными с качественно новым витком в развитии научной мысли на рубеже XVIII и XIX вв. В этот период углублявшаяся специализация и дифференциация наук была одним из мощных импульсов их поступательного развития и быстрого обогащения. Научное наследие энциклопедистов подводило своеобразную черту под предшествующим развитием и одновременно показывало границы научного универсализма. Однако данная вполне естественная специализация весьма быстро привела к заметному противопоставлению гуманитарных и естественных наук.
В ХХ в. на развитие гуманитарных и естественных наук мощное воздействие стали оказывать и другие факторы. Наиболее отчетливо они проявились в тоталитарных государствах, где обычно открыто поддерживаются естественные и технические науки, необходимые для создания и развития военного потенциала, тогда как гуманитарные науки и гуманитарное знание вообще оказываются задавленными моноидеологией, навязываемой государственной пропагандистской машиной. Свобода мысли, свобода творчества в гуманитарной сфере, как и критический анализ действительности, становятся неприемлемыми, поскольку содержат потенциальную угрозу догмам государственного мировоззрения, навязываемого обществу.
В современной России, которая освобождается от стереотипов официальной идеологии тоталитарного государства, начинают формироваться условия для возрождения гуманитарных наук, для воссоздания подлинной истории, для усвоения социологии и политологии, для осознания достижений философии ХХ в.
Стремясь к всемерному содействию этому процессу, необходимо учитывать две взаимосвязанные тенденции, четко проявившиеся в развитии цивилизации и в значительной мере определяющие современную технологию получения новых научных знаний.
Первая тенденция - все большее проникновение в гуманитарные науки математических методов анализа данных и моделирования социальных и экономических процессов. Современная экономическая наука немыслима без макроэкономических моделей и методов линейного программирования, социология и политология - без методов математической статистики и формальных классификационных процедур. Эти же методы проникают и в историю, прежде всего благодаря возникновению так называемой социальной истории. Более сложные математические модели начинают применяться и при анализе политических ситуаций, группового поведения, результатов выборов. Некоторые разделы современной математики, например математическая логика, развиваются на стыке и в тесной связи с философией. Современная лингвистика уже не может изучаться вне связи с теорией формальных языков и грамматик.
Другими словами, процесс математизации естествознания, начавшийся в средние века с механики и физики и продолжавшийся непрерывно до нашего времени, захватывает теперь и гуманитарные науки. Математические модели становятся общим языком науки, подчеркивая и поддерживая целостность научного знания.
Вторая тенденция - переход наиболее развитых стран во второй половине ХХ в. от индустриальных к так называемым постиндустриальным обществам, для которых одной из главных отраслей экономики становится индустрия информации.
Производительность труда в данной отрасли существенно зависит от степени автоматизации умственного, или интеллектуального, труда, и эту задачу решают новые информационные технологии, основанные на широком использовании электронной вычислительной техники, современных систем связи и их программного обеспечения.
Компьютерные системы в определенных областях могут автономно порождать новые знания и тем самым оказывать обратное воздействие на породивший их человеческий интеллект. Таким образом, поддержание целостности научного знания становится возможным не только благодаря традиционным научным коммуникациям и развитию общего языка науки, но и благодаря созданию новых средств и методов обработки и распространения информации.
Возникшая благодаря синтезу фундаментальных достижений математики и технических достижений в области электроники и средств связи информатика, опирающаяся на формальные алгоритмические системы, становится тем связующим звеном, которое позволяет эффективно соединять естественные и гуманитарные науки, предо-ставляя принципиально новые возможности для анализа текстовой информации и делая доступными для эффективного применения различные математические модели и методы.
Переход к информационным обществам происходит поэтапно, через развитие новых информационных технологий и создание на их основе новой информационной среды.
В современных условиях университеты, чтобы стать подлинными центрами образования, науки и культуры, должны всемерно расширять систему своих информационных коммуникаций для быстрого доступа к источникам знаний, а также для быстрого производства нового знания, его распространения и превращения в образование.
Таким образом, принцип целостности не только становится важнейшим принципом гуманитарного образования, но и тесно связывается с современной информационной средой, в которой функционируют гуманитарные знания.
Следующим важнейшим принципом является принцип диалогизма (диалога).
Методологические основы данного принципа, как и сама теория диалога, получили всестороннее развитие и обоснование в произведениях М.М. Бахтина, составивших целую эпоху в гуманитарном мышлении ХХ в. Оценивая вклад Бахтина в развитие духовной сферы цивилизационного процесса, В.С. Библер охарактеризовал его наследие "как одно из напряженных сосредоточий реальной полифонии гуманитарного мышления ХХ века".
Целый ряд особенностей теоретической деятельности ученого придает его выводам характер универсалий, позволяющих использовать их в качестве важнейшей составной части методологии научного познания. Среди них - выявление всеобщих принципов человеческого общения и субъектно-объектных отношений, анализ диалога и смысловой направленности гуманитарного мышления, характеристика свойств и качеств понимания как взаимопонимания и др. Масштабность и универсальность высказанных идей не исключают вместе с тем необходимости учета специфики их применения в исторических исследованиях как особой сфере гуманитарной деятельности. И прежде всего речь идет о необходимости большего внимания к пространственно-временным характеристикам проявления закономерностей гуманитарного познания.
Определяя сущность человеческих (в узком и широком смысле слова) взаимоотношений, Бахтин выделял в качестве основополагающей черты принцип всеобщности диалога. Он писал, что диалогические отношения - это почти универсальное явление, пронизывающее всю человеческую речь и все отношения и проявления человеческой жизни, вообще все, что имеет смысл и значение. И делал вывод, что там, где начинается сознание, там начинается диалог.
Из этой посылки проистекает вполне четкий ориентир: требование организовать учебный процесс и по содержанию, и по форме таким образом, чтобы студенты получали возможность рассматривать все явления индивидуальной и общественной жизни через призму их диалогового характера. Этот ориентир чрезвычайно важен, поскольку позволяет рассматривать каждое из явлений как сложное образование составляющих его элементов. В процессе обучения это тем более важно, что формирует принципиально новый тип мышления, новый тип культуры.
Вторым существенным элементом диалогизма становится признание диалогичности самого диалога. Все дело в том, что даже марксистский революционизм, несмотря на крайний монологизм суждений, признавал и признает познавательное значение диалога. Ленин, например, подчеркивал, что нельзя развивать новые взгляды иначе, как полемически, т. е. сравнивая и сопоставляя различные точки зрения. (Однако в этой оценке признание не только необходимости диалога, но и его специфики в революционном восприятии.) Диалог революционистов всегда монологичен. Он имманентно включает в себя признание истины лишь одного (а именно собственного) суждения, поскольку иначе невозможно признать необходимость революционного переустройства общества. Поэтому превосходство и глубина позиции бахтинской теории диалога очевидны. Он сразу определяет, что спор, полемика - внешние, наиболее очевидные, но "грубые" формы диалогизма.
"Доверие к чужому слову, благоговейное приятие (авторитетное слово), ученичество, поиски и вынуждение глубинного смысла, согласие, его бесконечные градации и оттенки (но не логические ограничения и не чисто предметные оговорки), наслаивания смысла на смысл, голоса на голос, усиление путем влияния (но не отождествления), сочетание многих голосов (коридор голосов), дополняющее понимание, выход за пределы понимаемого и т. п. Эти особые отношения нельзя свести ни к чисто логическим, ни к чисто предметным. Здесь встречаются целостные позиции, целостные личности" [2].
Универсализм данного вывода направлен не только внутрь изучаемого объекта, что позволяет исследователю наблюдать, насколько он диалогичен изнутри. (Именно устойчивость и всеобщность внутреннего диалога придают жизненность любому предмету). Столь же важна его направленность на сферу отношений, возникающих между объектом изучения и исследователем, что должно предостеречь от навязывания объекту свойств и характеристик, которые заранее сформировались в представлениях исследователя.
Следующим естественным компонентом диалога является признание равноценности и равнозначности всех участников общения.
Признание этого свойства диалога и учет его в преподаватель-ской деятельности требуют, в известной степени, преодоления всей предшествующей традиции обучения, когда учащиеся и педагоги с первых шагов были ориентированы на один тип программы, один тип учебника. Причем если в области естественных наук допускалось существование авторских программ, учебников и курсов, то в сфере гуманитарного и особенно так называемого общественно-политического образования эта унификация достигла крайних форм.
Важнейшим качеством культуры диалогового мышления является и акцент на смысловую направленность гуманитарного мышления, когда под смыслом понимается ответ на вопросы, а то, что "ни на какой вопрос не отвечает", объявляется лишенным "смысла". Поэтому задачей гуманитарного познания становится вовлечение субъекта в диалог, с тем чтобы прояснить его смысл. "...Вещь, оставаясь вещью, - подчеркивал Бахтин, - может воздействовать только на вещи же; чтобы воздействовать на личности, она должна раскрыть свой смысловой потенциал..." [3].
Для развития гуманитарного университета это имело особое значение еще и потому, что традиции Историко-архивного института, из которого вырастал гуманитарный университет, позволили максимально активизировать и использовать предшествующий опыт работы с текстами как зашифрованными смыслами. Соответствующая традиция сформировалась в процессе подготовки историка-архивиста и была уже апробирована при строительстве факультетов информатики, музейного дела, управления. Поэтому вполне закономерным стало включение курсов по источниковедению, вспомогательным историческим дисциплинам в программы подготовки практически всех новых специальностей с учетом тех особенностей, которые вызывали требования соответствующих специальностей.
В содержании логики и культуры диалогового мышления принципиально важным является и интерпретация понимания как взаимопонимания. Здесь мы также опираемся на открытия, сделанные М.М. Бахтиным: "Увидеть и понять автора произведения - значит увидеть и понять другое, чужое сознание и его мир, то есть другой субъект. При объяснении - только одно сознание, один субъект; при понимании - два сознания, два субъекта... Понимание всегда... диалогично" [4]. И далее он развивал этот вывод следующим образом: "Этапы диалогического движения понимания: исходная точка - данный текст, движение назад - прошлые контексты, движение вперед - предвосхищение (и начало) будущего контекста" [5].
Важность этих установок вполне очевидна при создании современной концепции гуманитарного образования, так как в нем всегда в силу его внутренней специфики будет силен аксеологический аспект. И мы не можем не признавать этого, прячась за абстрактные требования объективности или нейтральности, а следовательно, преподаватель и студент, ведущие диалог в процессе познания, должны выходить на уровень понимания, а не ограничиваться только объяснительным уровнем, что всегда таит в себе угрозу навязывания объекту изучения собственной мотивационной сферы.
Это же обстоятельство требует от нас и учета того, что содержание целого всегда заключено в смысловом взаимодействии, соинтонировании между составляющим целое голосами. Признавая, что целое (в данном случае не суть важно, художественная ли это концепция или исторический факт, литературное произведение или социально-политическая доктрина) рождается и существует в результате сложного взаимодействия множества компонентов, автономных в структурном и интонационном отношениях, оно начинает восприниматься как внутренне полифоничное, складывающееся как "вечная гармония нескольких голосов и как их неумолчный и безысходный спор".
Сложное единство, в котором существует и взаимодействует любое из направлений и образований, имеет в конечном счете самостоятельную ценность лишь постольку, поскольку является составной частью целого. Не случайно поэтому тупиковыми как в историографии, так и в науковедении оказывались те направления, которые строились на учете примата одной части целого над другими, искусственно выделялись из целого и противополагались целому. Однако это совершенно не исключает, а, напротив, предполагает учет того факта, что каждый из элементов целого имеет или может иметь свою пространственную конкретность, ограничен кругом самобытных проблем и способов их реализации.
Таким образом, принцип диалогизма как один из наиболее всеобщих и значимых и предполагает, и позволяет выйти на новый уровень гуманитарного знания и организации гуманитарного образования.
Здесь надо сделать небольшое, но очень важное замечание. Говоря о принципах современного гуманитарного знания в РГГУ, надо иметь в виду, что они появились у нас не случайно, мы их не выдумали, не взяли "с потолка". Эти принципы утверждаются в университете, во-первых, на основе традиций российского образования и, в частности, традиций Историко-архивного института. Во-вторых, они воплощаются конкретными людьми - разработчиками и носителями идей, которые пришли к нам со своими концепциями, подходами, считая, что именно здесь они сумеют их реализовать. За каждым принципом - сразу несколько учебно-научных подразделений и имен. Так, например, компаративизм - это факультет лингвистики и С.А. Старостин, это кафедра всеобщей истории и Н.И.Басовская, это историко-филологический факультет и Г.А. Белая, Ю.В. Манн; знания на основе фундаментальной науки - это Институт высших гуманитарных исследований и Е.М. Мелетинский (история мифов и архетипов культуры), В.Н. Топоров (от санскрита до гидронимов Верхнего Поволжья), Л.М. Баткин (герменевтика); кентавристика - Д.С. Данин. Что же касается диалогизма, то за этим принципом - В.С. Библер с его группой "Диалог культур". Это выдающийся русский философ, имя которого хорошо знакомо пока что довольно узкому кругу гуманитариев, но его вклад в современную русскую философскую культуру сопоставим с деяниями звезд первой величины, такими, как, например, М. Мамардашвили.
Еще в рамках Историко-архивного института было ясно, что без последовательной реализации принципа компаративизма невозможно выйти на современный уровень подготовки историков-архивистов и что данный принцип должен стать одним из основополагающих при формировании нового гуманитарного университета. Но одновременно были ясны и сложности, которые вставали на этом пути.
Учебные планы Историко-архивного института всегда были сориентированы на преимущественное освоение отечественной истории, поскольку перед ним стояла задача подготовки историков для архивных служб именно России. Но постепенно выяснялось, что качественно эту задачу невозможно решать, не синхронизируя должным образом изучение отечественной и всемирной истории. Более того, требовалась не простая механическая синхронизация, а поиск качественно новых вариантов решения этой, казалось бы, чисто прикладной задачи, поскольку понять и должным образом освоить все перипетии российской истории было невозможно, не находя и не учитывая многочисленных и тонких взаимосвязей между российской и мировой историей. При всей очевидности данной проблемы объективно вырастали два препятствия для ее эффективного решения.
Одно было связано с безраздельным господством формационного подхода к историческому процессу, что напрочь стирало многие из сущностных характеристик, побуждая исследователей и преподавателей искать признаки схематично понимаемой формации, которые нередко ограничивались характеристиками развития производительных сил (и даже проще того, технической стороны организации производственного процесса). В этих условиях настоящий разговор об общем и особенном в историческом процессе, о диалоге культур и цивилизаций превращался в нечто побочное и второстепенное, а история России как части мирового исторического процесса вполне укладывалась в ложе становления и смены основных формаций.
Другим ограничителем выступало узкопонимаемое требование профессионализма. Для многих специалистов института, причем весьма авторитетных, всемирность российской истории представлялась неким излишним украшением, которое мало что дает для подготовки истинного специалиста архивного дела, которому предстоит работать именно в российских архивах.
Опыт преодоления этих препятствий при решении задач строительства гуманитарного университета оказался и ценным, и поучительным. Прежде всего потому, что стала ясна масштабность требований, проистекающих из широкотрактуемого принципа компаративизма.
Во-первых, для университета, претендующего не только на звание российского, но и на то, чтобы стать центром возрождения и становления нового гуманитарного знания в России, принципиально важным оказывается верное решение проблемы взаимодействия национального и всемирного. В данном случае это требование реализуется как в соотнесении и поисках основ синхронизации исторического, культурного, этнического и социального процессов, так и в представительстве различных направлений научной мысли как равноправных и равнозначных. Кроме того, перед коллективом университета стояла задача включить передовые достижения мировой гуманитарной мысли органической составной частью в учебный процесс, преодолеть 70-летнюю изолированность российской науки от мировых научных школ.
Поэтому в университете не только были открыты двери всех кафедр для представителей европейской и американской науки, но стали интенсивно разрабатываться совместные научные проекты, формироваться совместные программы и специализации. Примером такого сотрудничества являются исследовательские проекты на историко-филологическом и экономическом факультетах, общеуниверситетские специализации по исторической антропологии и еврейским языкам и литературе.
Во-вторых, реализация принципа компаративизма предполагает и решение проблем о соотношении узкопрофессиональной подготовки с освоением широкого комплекса гуманитарных знаний. Речь идет о подготовке, например, таких историков, которые бы глубоко знали не только историю, но и литературу, язык, искусство изучаемой страны.
Вряд ли кому-то это удавалось в полной мере. Даже в мировой практике очень мало примеров, когда в ходе университетской подготовки определенная эпоха, например Средневековье, предстала бы перед студентами не как нагромождение каких-то фактов, событий, периодов, этапов и т. д., а именно как особый тип культуры.
Что касается исследований, то и тут немногим удавалось как бы "схватить" этот особый свет эпохи. Я, например, знаю несколько таких исследователей, в частности Жоржа Дюби. Кстати говоря, он выступал в нашем Историко-архивном институте и пытался объяснить, почему господство вертикальных линий сочетается с определенным светом в кафедральных соборах и каким образом язык молитвы становится увязанным с мелодией или с хором, который поет в соборах. Довольно непростая задача "ухватить" этот особый колорит, особый свет эпохи даже на уровне исследований. А если говорить о преподавании, то это еще более серьезная, еще более сложная задача. Но тем не менее мы должны, как мне кажется, добиваться, чтобы у нас образование не распалось на экономику, историю, политологию, социологию и т. д., а чтобы на выходе был достигнут культурологический или историко-культурный уровень.
Следующий принцип, который можно было бы поставить и на первое место, это принцип рационализма. Может показаться странным, что в конце ХХ столетия приходится специально обращать внимание на вещи, казалось бы, само собой разумеющиеся. В самом деле, все мы столько говорили о ХХ в. как о веке науки, веке разума, что подчас это превращалось в общее место. При этом как бы забывалось, что на длительное время целые регионы, страны и народы отдавали все свои силы, людской и природный потенциал обслуживанию иррациональных, утопических идей. Идея служения утопическому идеалу - не только и не просто порождение тоталитарных режимов, но это в очень большой степени и больное дитя рационализма, его оборотная сторона.
Культ рационалистичности, возникший в конце ХVIII в. как вера в бесконечные возможности человеческого разума, достаточно быстро начал перерождаться в свою противоположность, при которой внешняя атрибутика рационального стала затмевать его суть. Разве рационалистичными в своей основе были не просто ожидания, а настоятельные требования тысяч коммунистов к новому партийному руководству во второй половине 80-х гг. дать новую концепцию социализма, новую программу коммунистического строительства? Многие до сих пор уверены, что если бы М.С. Горбачев и его окружение не саботировали это требование, а вовремя вооружили партию новыми ориентирами, то и перестройка оказалась бы более результативной.
Близкими к этим остаются и многие требования современных публицистов, когда они обращаются к правительству с настоятельным требованием подробно рассчитать на 5, 10, 20 лет вперед программу преодоления коммунистического наследия и построения светлого капиталистического (или демократического!) общества.
Грани между рациональным и иррациональным, научным и утопичным часто оказываются столь зыбкими, что нелегко бывает избавиться от упоительных утопических мечтаний при решении самых, казалось бы, прагматических вопросов. Еще более зыбкими могут оказаться эти грани, когда речь заходит о строительстве в современных условиях учебного заведения нового типа.
Кроме естественной сложности, проистекающей из данного обстоятельства, внимание к этому вопросу объясняется и спецификой переживаемого нами периода.
Глубокий затяжной общественно-политический и экономический кризис, разразившийся для большей части общества совершенно неожиданно, не только поверг в отчаяние и уныние громадные слои населения, но и способствовал стремительному распространению в обществе мистических настроений, верований, гаданий.
Естественный привкус новизны, поскольку до недавнего времени это был исключительно запретный плод для советских граждан, способствует тому, что такая тенденция быстро распространяется. Политика же государства в данных вопросах оказалась, мягко говоря, противоречивой и крайне непоследовательной. Не только представители правящей политической элиты считают признаком хорошего тона принимать участие в активных религиозных действиях, но и каналы государственного радио и телевидения предоставляют свой эфир для выступлений всевозможных предсказателей и пророков.
В этих условиях скоро мы можем оказаться в ситуации, когда астрологическое образование станет едва ли не обязательным компонентом в государственной образовательной политике. Пока же мы не можем не замечать того обстоятельства, что активизировалась деятельность теологов, а сама теология набирает силу, стремясь активно внедриться в светское образование, заполнив те ниши, которые образовались после изъятия так называемых обществоведческих дисциплин. Проблема эта чрезвычайно сложна и не может иметь простых и легких решений, построенных по образцам коммунистического политпросвета.
В рамках университета предполагается реализация некоторых изысканий совместно, например, с теологами. Перед студентами выступали и будут выступать представители теологических школ. Когда Историко-архивный институт широко открыл двери для лекций отца Александра Меня, то все понимали, что это отнюдь не пропаганда теологии в институте, а акция культурного значения. Лекции, прочитанные Менем, были чрезвычайно глубоки и содержательны, способствовали обогащению не только студентов, но и всех, кто успел их прослушать. Хотя это были лекции теолога, они соединяли в себе знания и по истории культуры, и по истории Библии, и по истории философской мысли. И те, кто слушал его, могли различать, что есть теология, а что относится к сфере рационального знания. Поэтому встречи с теологами такого уровня и ранга бесспорно способны обогатить спектр гуманитарного образования, но при этом определяющим должно быть и оставаться господство рационального знания.
Рационализм как один из принципов современного гуманитарного знания обязывает нас строить обучение в университете на подлинных основах научности, и мы никому не должны позволить превратить университетские кафедры в плацдарм для деятельности новой волны пропагандистов иррационального, будь даже это утопии самого свежего, самого демократического толка.
Рационализм нацеливает нас и на новое качество соединения научной и преподавательской деятельности. Наши лекции, особенно на уровне спецкурсов и спецсеминаров, должны быть результатом самостоятельной деятельности преподавателей. Это положение декларируется в вузах уже добрый десяток лет, но достаточно часто так и остается либо декларацией, либо благим пожеланием. Я надеюсь, что сам тип нового университета, та атмосфера, которая формируется в его стенах, заставит всех преподавателей искать и находить неиспользованные резервы, активизировать свои научные изыскания.
Рационализм предъявляет требования и к преодолению изоляционистских устремлений у представителей гуманитарного знания. И здесь важно видеть и учитывать достаточно глубоко пустивший корни снобизм двух типов: снобизм изгоев и снобизм элитарности. Поскольку долгое время гуманитарные науки, как только речь заходила о необходимости государственной поддержки и государственного финансирования, оставались “на дальней периферии”, это породило своеобразную реакцию отторжения от всего, что происходит в сфере наук естественных или точных. Отсутствие необходимой базы для развития и использования современных технологий, компьютеров, вычислительной техники рождало миф о неприменимости и ненужности этого в области гуманитарных наук и гуманитарного образования. Другой стороной этого же процесса стало убеждение целого ряда ученых-гуманитариев в том, что новые информационные технологии, математические методы имеют исключительно прикладное значение.
Данные настроения сохраняют свою устойчивость, а реальный уровень специальной подготовки сегодняшнего поколения активно работающих гуманитариев в известной степени способствует их закреплению. Поэтому, подчеркивая значимость принципа рационализма, мы имеем в виду необходимость выхода на современный уровень использования научных достижений без противоположения различных отраслей научного знания.
Конечно, разговор о принципах гуманитарного знания не исчерпывается теми сюжетами, которым посвящена данная статья. И вполне очевидно, что с развитием университета возможна определенная переакцентировка. Однако именно эти принципы, их обсуждение и детализация во многом повлияли на решение конкретных вопросов университетского строительства и определили лицо нового университета.