Уходящий ХХ век, наполненный многочисленными взлетами и трагедиями, подводит итоги и свершениям, и заблуждениям человечества. И вновь, как в период расставания с веком ХIХ, футурологи и пророки, скептики и романтики, ученые и мистики заговорили о конце или кризисе современной цивилизации.
За определенной эмоциональностью данного вывода - не только осознание масштабности происходящих перемен, но и отражение одной из важнейших тенденций всего ХХ столетия. Реальный уровень интеграционных процессов, достигнутый, по крайней мере, наиболее развитыми странами, позволяет говорить об известной универсальности тех черт, которые определяют развитие цивилизационных процессов в современном мире. Так сложилась мировая история, что ХХ в. начинался шпенглеровским "Закатом Европы", свидетельствовавшим о глубоком внутреннем кризисе европейской цивилизации, а заканчивается все усиливающимися разговорами о кризисе европейско-североамериканской цивилизации. В этих разговорах и размышлениях все очевиднее проступает мысль о том, что цивилизация должна обрести новое качество, поскольку кризис в общественно-исторических процессах всегда был не только элементом упадка, но и важнейшим моментом развития.
Уходит в прошлое свойственное культуре и традиции ХХ в. деление мира на друзей и врагов, своих и чужих, все очевиднее вывод о том, что XXI в. либо станет веком единого человечества, либо вызовет катастрофу, несопоставимую ни с чем, знакомым человечеству ранее. И эти реалии не только в Маастрихтских соглашениях, стремлении бывших социалистических стран влиться в НАТО или поддержке европейским и мировым сообществами нового российского режима. Процессы эти глубже и содержательнее. Политические реалии лишь закрепляют изменения, происходящие внутри. Правда, происходит это непросто, даже в наиболее развитых странах.
Тенденции к объединительным процессам встречают весьма часто мощное сопротивление не только в кругах политиков той или иной ориентации, разыгрывающих свои политические карты и набирающих таким образом политический капитал. Более опасными в этой связи представляются тенденции неприятия данных процессов, разворачивающиеся в самых широких слоях народных масс. Всплески национализма в Германии, рост популярности крайне правых во Франции, стремление защититься от экспансии с юга и востока, характерное для подавляющего большинства развитых стран Европы, - все это свидетельствует отнюдь не о полном преодолении традиционных представлений о самих себе и своих соседях, но о необходимости выхода на новый уровень гуманитарного сотрудничества, в основе которого будут лежать не заботы о тех или иных социально-политических приоритетах, а убеждение в том, что человек находится в центре исторического процесса как его субъект и высшая ценность.
До сих пор принадлежавшее ему по праву место занимали нацио-нальные или региональные, групповые или классовые интересы. И подобное было характерно не только для стран с тоталитарными режимами, но и для представителей классической либеральной доктрины, которая, казалось бы, в центр мировосприятия ставит отдельного человека. Вот почему это мировосприятие проповедовал лишь сравнительно узкий круг интеллектуалов-гуманитариев, которые говорили о необходимости принципиально новой системы ценностей.
Подобному отношению к разворачивающимся в мире процессам соответствовал технократизм культуры, ее ориентация на массового, усредненного потребителя. Не случайно поэтому в традиционном соперничестве европейской и американской культуры успех былна стороне более стандартизированного, поставленного и приспособленного к массовому производству американского варианта. Причем данное обстоятельство не исключало, а, напротив, предполагало одновременное сосуществование "массовых" и "элитарных" пластов в культуре.
Попытки критиковать технократические основы культурных процессов предпринимались в самые разные периоды ХХ столетия и принимали различные формы. Наиболее типичными стали, например, усилия французских деятелей культуры противостоять проникновению американских стандартов в культурную деятельность. Однако чаще всего эти действия не выходили за рамки интеллектуальной критики, ведущейся и воспринимаемой сравнительно узкими кругами ученых-гуманитариев.
В последние годы появились принципиально новые возможности и принципиально иная необходимость для последовательного переосмысления всего опыта гуманитарной деятельности, и если эти возможности связаны, в первую очередь, с объективными социально-политическими изменениями, которые произошли и происходят в Европе и мире, то необходимость столь же настоятельно диктуется остротой новых социально-политических конфликтов.
Хотя гуманитарные науки нигде в мире не занимают сегодня достойного и принадлежащего им по праву места, технократический и технологический ХХ в. сделал в этом отношении свое дело: "физики" не теснят "лириков" столь откровенно, как в середине столетия, а трагедии открывателей и победителей энергии атома, мировые войны, Чернобыль, его последствия и многое другое заставляют сегодняшний мир понемногу убавлять свой энтузиазм в отношении всесилия инженерной мысли.
В развитых странах Запада созданы условия для относительно стабильного и благополучного материального положения гуманитарных наук и их носителей, несмотря на то что большая часть общества чаще всего достаточно равнодушна к достижениям в этой области и интерес к ним - удел малочисленных групп интеллигенции. И все же то обстоятельство, что западное общество научилось воспринимать "инаковость", допускать существование того, что кажется "странным" и "не очень нужным", чрезвычайно важно, так как позволяет специалистам-гуманитариям безбедно и с душевным комфортом заниматься своими достаточно дорогостоящими исследованиями, учить школьников и студентов.
Положение гуманитарных наук и гуманитарного знания в странах, где тоталитарная власть стала практически нормой жизни, значительно сложнее и драматичнее. Здесь всегда сквозь политический панцирь тоталитаризма прорастали, пробивали себе дорогу ростки самых лучших проявлений образованности и духовности. Но здесь же история и литература, как и другие гуманитарные отрасли знания, были не только и не столько областями чистой науки и искусства, сколько средством выражения нонконформистских и революционных идей - и это предопределяло достаточно широкий и активный интерес к ним со стороны широких масс. В то же время естественные для тоталитарных режимов усилия по подавлению свободной мысли неизбежно наносили огромный урон развитию гуманитарного знания.
Типичный пример - насильственное насаждение в России при советской власти догматического марксизма. Естественные исторические процессы развития демократии, народного хозяйства, социальных отношений, политических движений, культуры, личности не только были нарушены, но и не стали объектом анализа научной мысли, источником социального опыта. Без всякого преувеличения можно утверждать, что удары, нанесенные чисто гуманитарным наукам, оказались не менее, а может быть, и более страшными, чем удары по генетике, кибернетике или наукам об управлении. Трудно даже перечислить, как много было утрачено.
В 20-х - начале 30-х гг. под лозунгом пролетаризации советской высшей и средней школы была разорвана преемственность знания, прекратили существование целые отрасли научных знаний и научные направления, страна оказалась изолированной от мировой гуманитарной мысли.
Высылка выдающихся русских историков, философов, экономистов, в том числе А.А. Кизеветтера, В.А. Мякотина, многочисленные аресты пресекли диалог и полемику в научных школах гуманитариев. История общественной мысли оказалась свернута до однобоко и тенденциозно представленной линии "Радищев - декабристы - революционные демократы". В забвение канула история экономической мысли, а кооперативная, по существу, погибла вместе с А.В. Чаяновым. В 1918 г. в результате ликвидации юридических факультетов университетов была уничтожена история государства и права. Так называемое советское право занялось обоснованием приоритета целесообразности над законностью. Вместе с плеядой русских философов была репрессирована не только история философии, но и история религии и религиозной культуры.
"Полная и окончательная победа социализма" поставила точку в изучении народного хозяйства. Экономическая наука превратилась в конце концов в придаток невыполнимых пятилетних планов. Было утрачено, по существу, все наследие позитивистской историографии в исследовании крестьянской общины, экономических укладов, культуры. Оскудели историческая география, национальная историография, философия истории, литературоведение и текстология, на откуп математикам была отдана одна из важнейших областей мировой филологии - прикладная лингвистика. Образы А.С. Макаренко и его подопечного - беспризорника заслонили и вытеснили педагогическое наследие К.Д. Ушинского, П.Ф. Лесгафта, В.П. Острогорского, Н.Ф. Бунакова, а теория организации и деятельности детских коллективов задушила самый вопрос о формировании, обучении и развитии личности.
Поддерживаемая силой политическая линия привела в конечном счете к созданию в России общества гуманитарной малограмотности. Но одновременно и гуманитарные науки в условиях тоталитарного общества превращались в составную часть репрессивного режима.
Закрепощенность, несвобода, свойственная традиционным обществам, проявляется в имманентно присущей им системе ограничений: фетишизме, мифологизме мышления, коллективистских, эгалитаристских устремлениях и др. Мифологизированное восприятие мироздания, до- и внеисторичность сознания были важнейшими чертами российской массовой психологии в период октябрьского переворота.
В 1917 г. общественное сознание россиян оставалось иррациональным, досовременным (в сравнении с большинством европейских стран начала ХХ в.). Миросозерцание сохраняло многие черты крестьянской цивилизации с системой ценностей, свойственной замкнутым крестьянским мирам, в границах которых превыше всего ценились традиционные патриархальные ценности, а окружающий мир воспринимался как нечто потенциально враждебное, несущее угрозу существованию.
Не менее явно выраженным оказывалось стремление к подавлению личности в противовес коллективистским, общинным устремлениям. Опыт проведения столыпинской аграрной реформы показал, что общинные миры всемерно противостоят тенденциям к обособлению отдельных хозяйств. Даже землю крестьяне стремились приобретать "всем миром" и для коллективного землепользования.
Традиционно-эгалитаристским было и восприятие большинством населения государственной власти как определенной ступени в "божественной иерархии". Характерно, что даже наиболее радикальные из российских революционистов, борясь с существовавшими институтами власти, чрезвычайно преувеличивали возможности, которые открывались в связи с завоеванием политической власти. Не случайно затем в политике большевиков задача завоевания и сохранения политической власти из средства превратилась в цель, а любой террор, любое насилие во имя этой цели получили нравственное оправдание.
В свое время К. Маркс высказал идею о том, что только рабочий класс способен освободиться от "ложного" сознания, от идеологии, так как ему нет необходимости фальсифицировать факты современной действительности из-за страха перед будущим. Однако уже В.И. Ленин отказал и этому классу в способности мыслить рационально и самостоятельно, понять и осознать ту роль, которую ему предстоит сыграть в истории. В противовес беспомощности самого "передового класса" в сфере политического сознания Ленин выдвинул тезис о том, что только социал-демократические вожди способны выработать и внедрить в умы масс необходимый уровень сознательности. Отсюда проистекала ориентация на исключительную роль вождей, единственно способных освободить народ и построить гармоничное общество по ими же рационально разработанному плану.
Поэтому вполне закономерно, что после завоевания политической власти большевики стали в полном объеме реализовывать свои теоретические и политические установки, мало сообразуясь с существующими реалиями, все более совершенствуя и развивая репрессивный аппарат. В этих условиях потребовалась новая система ограничений. На прежние, непреодоленные традиционалистские представления должны были наложиться новые мифы и стереотипы, порожденные уже "задачами социалистического строительства". Для этого потребовалось создание мощного идеологического каркаса, мощных идеологических, иррациональных институтов, которые по своей сути должны были продолжать и усиливать практику духовного закрепощения. Таким образом, гуманитарные науки превращались в новых советских условиях в орудие удвоения несвободы.
Критическое отношение к распространенным на Западе во второй половине XIX - начале ХХ в. представлениям об автономной и самоутверждающейся личности было последовательно продолжено и развито большевистскими идеями и практикой подчинения личности коллективу. Вполне вписались в большевистскую концепцию и традиционные идеи соборности, исключавшие возможность политического плюрализма, диалога, ориентированные всегда и преимущественно на подавление инакомыслия и фракционности как чего-то совершенно враждебного подлинным национальным ценностям, интересам большинства. Уместно в этой связи было бы вспомнить В.О. Ключевского, писавшего о Новгородском вече: "На вече по самому его составу не могло быть ни правильного обсуждения вопроса, ни правильного голосования. Решение составлялось на глаз, лучше сказать на слух, скорее по силе криков, чем по большинству голосов. Когда вече разделялось на партии, приговор вырабатывался насильственным способом, посредством драки: осилившая сторона и признавалась большинством"1.
Идея мировой революции прекрасно наложилась на традиционное, идущее еще от допетровской Руси представление об ее особой роли в мировой истории. Так же, как в свое время комплекс идей о Москве как Третьем Риме, о кровной преемственности русских князей и римских императоров трансформировался в идею особой роли России в освобождении христиан от турецкого ига и затем в идею объединения славян подвластью России и добровольного вхождения различных народов в состав империи, так и в советские годы идея пролетарского мессианизма породила искренние стремления раздатькрестьянам землю в далекой Гренаде, а затем трансформировалась в комплекс сверхдержавы.
Характерно, что в условиях тоталитаризма эта трансформация проходила не стихийно, а целенаправленно, находя соответствующую поддержку как в государственной политике, так и в новых идеологических догмах, в обилии поставляемых советскими гуманитарными науками.
В историософии усиленно и интенсивно разрабатывался и осваивался тезис об однолинейном мировом развитии и постепенном, но неуклонном восхождении всех стран и народов к вершинам коммунизма. Сколько-нибудь открытое неприятие, критика или даже сомнение в истинности данной схемы влекло за собой жесткие репрессивные меры. Против самой возможности подобных попыток единой цепью выступали тесно связанные между собой коммунистическая партия - органы госбезопасности - Академия наук и ее институты. В области права и морали всемерно проводился и отстаивался тезис о том, что дело революции превыше всего, а нравственно лишь то, что служит интересам пролетариата. Вполне закономерно поэтому было и стремление в политике обеспечить не реализацию конституционного контракта между властью и обществом, а некоего "полюбовного" соглашения, в котором только одной стороне, а именно обществу, надлежало любить и всячески заботиться о "своем" государстве и его вождях.
Общественное устройство в целом опиралось не на всемерное развитие прав и свобод граждан, а на примат коллективного, "хорового" начала.
Эта хорошо продуманная и организованная политика давала свои плоды: удвоение несвободы вело к тому, что все развитие страны было объективно развитием несвободы в условиях несвободы. Созданная система ГУЛАГа была особенно страшна не только потому, что миллионы людей томились за колючей проволокой, обреченные на рабский труд и рабскую жизнь. Миллионы формально свободных людей также были обречены жить в условиях, когда возможность бесправного существования считалась нормой. И не случайно, что эпоха безмолвствования позволяла властям поэтапно расправляться то с одними, то с другими представителями научной мысли.
Кризис, а затем и распад тоталитарно-коммунистических режимов отнюдь не привели к качественному изменению и трансформации глубинных процессов. Проводить преобразования и строить новые основы цивилизованности приходится во многом в сохранившихся условиях и традициях, поэтому романтики, которые вели за собой массы во время "бархатных революций", под натиском энергетических, экологических, социальных и национальных проблем уступают место прагматикам, выходящим из прежних эшелонов власти. При этом разочарование охватывает не только массы, но и самих лидеров, часто воспринимающих натиск все новых проблем как выражение и проявление общецивилизационного кризиса.
Оказалось, что раскол мировой и, особенно, европейской цивилизации, который являлся нормой существования двух-трех поколений, не может быть преодолен путем как простых, так и наиболее радикальных решений.
В этих условиях поиск одной причины или одного источника бед, стремление к быстрым и простым решениям сложнейших проблем, связанных со всем комплексом цивилизационных процессов, нередко заканчивается полным крушением. Но эти ориентиры, тем не менее достаточно живучие, стали неотъемлемой составной частью общецивилизационного процесса и во многом связаны с не преодоленными еще пластами культуры революционизма.
Ее становление и развитие происходило не в стороне от столбовой дороги развития цивилизации, а, напротив, опиралось на наиболее мощные и, казалось бы, наиболее прогрессивные тенденции поступательной эволюции общества.
Уже на протяжении ХVI-ХVII вв. явно обозначились достаточно устойчивые тенденции к раскрепощению общественного сознания и росту интереса к человеку, его миру, его абсолютной ценности. Работы Бэкона, Гоббса, Кампанеллы, Монтеня, Спинозы и других гениев обновления наносили мощные удары по догмам и стереотипам религиозного мировосприятия и, в свою очередь, готовили приближение и торжество века "разума и просвещения", отмеченного исканиями Вольтера, Дидро, Руссо, Монтескье.
Гуманисты европейского Возрождения и Просвещения провоз-гласили равенство Человека и Бога, безграничные возможности человеческого ума, заложив тем самым основополагающие предпосылки формирования гуманизма как идеологии особого типа науки - науки гуманитарной. По существу началось формирование подлинной науки о Человеке во времени и пространстве.
Пожалуй, впервые за всю предшествующую историю человек с его внутренним миром, системой связей и отношений был признан объектом, достойным специального изучения и постижения. Данный поворот вполне сопоставим с крупнейшими прорывами в развитии человеческой мысли и наложил огромный отпечаток на всю последующую историю человечества.
Но авторы и творцы данного прорыва, при всей их решительности и радикализме, при бесспорной способности опережать свое время, сами были детьми этого времени, несли в себе и в своих исканиях многие его черты. И эти черты они передавали своему детищу - новым доктринам и концепциям.
Одни из них, выступая непримиримыми критиками религии, пытались заменить их новым культом, хотя и культом человеческого разума. Не случайно на разрушительной стадии своего уродливого детища - революции 1789 г. - французские просветители-гуманисты, свергая алтари и отрицая католическую религию, пытались заменить ее новой религией Разума, Труда, Прогресса.
Другие творцы утопических конструкций пытались сами занять пьедесталы свергаемых богов. В создаваемых их болезненным воображением Утопиях, городах Солнца жителям-гражданам отводилась роль чуть ли не марионеток, вся жизнь которых была расписана заранее, даже в самых незначительных мелочах. Признавая ценность человека и выступая за его полное освобождение, они в то же время вели упорную борьбу против индивидуализации жизни, считая едва ли не высшими человеческими и гражданскими добродетелями похожесть человека на все сообщество, в котором он проживал. И хотя на триумфальных арках и фронтонах многих городов были написаны слова Свобода, Равенство, Братство, равенство все решительнее и настойчивее теснило свободу (пока, правда, только в идейных конструкциях).
Общим же для обоих этих течений было убеждение в безграничных возможностях человеческого разума, в его способности не только разработать идею совершенного, справедливого общественного устройства, но и реализовать эту идею в ходе целенаправленного социального строительства: общество можно строить так же, как строят дом, фабрику или железную дорогу.
С этого времени отношения между науками, призванными решать задачи разумного переустройства общества, и самим обществом складывались весьма напряженно, а порой и драматично.
Сам человеческий разум все больше терял черты и свойства "человечности", оттесняя человека на задний план. Язык науки об обществе и человеке все больше приобретал характерные черты жесткости и диктата, сохраняя за все усложняющейся наукообразностью многие элементы самой наивной веры. (Хотя наука все решительнее и категоричнее отмежевывалась от церкви и ее мировосприятия.)
ХIХ век заговорил с человеком и о человеке на языке Гегеля и Маркса. Отказавшись от многих воззрений своих предшественников, они в первую очередь изменили общий взгляд на человека, лишив его свободы выбора и целостности. Свободный человек, активный субъект исторического процесса, все больше превращался в объект воздействия так называемых объективных законов природы и общества.
Поэтому и назначение наук о человеке и обществе стало изменяться качественным образом. Свои усилия они вынуждены были, согласно сложившемуся пониманию, направлять не на познание человека и его мира, а на познание и интерпретацию "объективных законов" развития.
Разрабатывая свою социальную теорию, Маркс был далек от научной фантастики, а во многих своих основополагающих решениях и выводах даже не оригинален. Идею общества без богатых и бедных древние мыслители изложили, по крайней мере, уже в Библии и Коране.
Но первоначальное накопление капитала и промышленная революция породили новый, чрезвычайно массовый и острый вид антагонизма - между промышленным пролетариатом и буржуазией. Не удивительно, что часть "диссидентов" из просвещенных слоев, наблюдавшая безжалостные социальные конфликты не где-то на колониальной периферии, а в центральных районах европейской цивилизации, не представляла в середине ХIХ в. создание "идеального" общества иначе, как через посредство классовой борьбы на уничтожение.
Философской основой коммунистических построений Маркса и Энгельса стала гегелевская концепция развития через снятие противоречий. При таком подходе и исходя из суммы знаний, накопленных к тому времени человечеством, естественно было представить, что "история всех существовавших до сих пор обществ была историей борьбы классов", а потому экстраполировать тенденцию.
Принципиально важным для методологии ХIХ в. было и признание прогрессивно-поступательного характера общественного развития. Сторонники марксизма однозначно признавали, что смысл истории определяется тем, что за капитализмом следует коммунизм, а уж никак не наоборот и никак не иначе. Но и для их противников при всем критическом отношении к основам марксистского миропонимания однозначным было признание прогрессизма как стержня в развитии цивилизации, что неизбежно вело к определенному принижению роли и значения человека реального в сопоставлении с идеальными образцами абстрактного будущего. И наконец, в результате бурного развития техники и растущей дифференциации научного знания неизбежно утрачивалась целостная наука о человеке и постепенно ослабевала сама гуманистическая идея как идеологическая основа дисциплин гуманитарного цикла.
ХХ век не только углубил эту тенденцию, но и в связи с политическим расколом мира способствовал значительному размежеванию поисков в сфере гуманитарных наук. Они все более утрачивали саму гуманистическую сущность, объединяясь лишь в своем противоположении естественным и техническим научным дисциплинам. При этом одна ветвь поисков была связана с освоением боровского принципа комплементарности, "нового мышления" Рассела-Эйнштейна, что в значительной степени было связано с осмыслением и освоением колоссального опыта социальной практики ХХ в., в которой классовая борьба вследствие своей бесперспективности все больше уступала место деловому партнерству, поиску и достижению компромиссов.
Социальное развитие все больше показывало, что односторонняя ориентация на мессианскую роль промышленного пролетариата не просто ошибочна, но утопична и реакционна так же, как была бы она реакционной, если бы социальная доктрина выстраивалась в связи с ориентацией на любой другой узкопрофессиональный социальный слой, при том что явно обозначились и проявлялись тенденции к возрастанию роли широких масс в их взаимодействии с властью. Уже в самом начале ХХ в. становилось ясно, что ни одно правительство не в состоянии проводить политику без учета настроения и волеизъявления масс. Это резко усиливало общественное значение компромиссов и соглашений в политике, придавало новое содержание реформизму как способу политической деятельности, как способу реагирования на происходящие в мире перемены.
В этих условиях науки об обществе должны были усиленно продуцировать и развивать концепции так называемых общечеловеческих ценностей, уходить от идей конфронтационности к диалогу. Однако пока это не удалось в решающей степени даже в цивилизованных странах.
Говоря сегодня о кризисе цивилизации, мы, скорее всего, должны вести речь об исчерпанности тех основ, на которых базировалась цивилизация ХХ в., и о том, что нового несет в себе нарождающаяся цивилизация будущего века.
Вместе с ХХ веком постепенно уходят полярность и крайность суждений, рожденных еще веком ХIХ. Все более очевидно, что в основных общественно-политических доктринах - консервативной, либеральной и революционистской - гораздо больше общих элементов, чем того, что их разделяет. Еще более очевидна несостоятельность восприятия мира не как единого целого, а как некоего разделенного непреодолимыми перегородками пространства. И хотя еще слишком жив опыт создания образа врага и лишь видоизменяется его конструкция (на место агрессивного и воинствующего коммунизма ставится региональный национализм или мусульманский фундаментализм), мир все более приходит к пониманию, что невозможно сосуществование и развитие вне диалога и сотрудничества.
Культура диалога наконец не только становится достоянием профессионалов-интеллектуалов, но и берется на вооружение политиками. С ХХ веком уйдет, может быть, в прошлое и целый пласт европейской культуры революционаризма.
Все эти уходящие реалии не просто бесследно исчезают со страниц европейской и мировой истории, они создают основы для утверждения нового гуманистического мировосприятия. Если говоритьо наиболее существенных его признаках, то вполне очевидны следующие:
новое гуманистическое миросозерцание связано с его депрофессионализаций. Оно не должно быть достоянием узкого круга профессионалов-гуманитариев, а должно стать основой нового типа культурно-исторических процессов. Как следствие, оно неизбежно будет утрачивать столь любезные ему черты "инаковости" и опираться на более привычные элементы научности и рационализма;
в центре нового миропонимания будет человек. Но это будет не простое повторение и воссоздание европейской традиции гуманизма, не некий идеал человека и гражданина, а тот реальный человек, который один является подлинной мерой и сутью всех вещей;
основой нового миропонимания станет язык диалога и сотрудничества, язык понимания и поиска смысла, язык признания равнозначности и равноценности всех участников и идей диалога.