РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ серия ИСТОРИЯ И ПАМЯТЬ ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ
Т Р А Д И Ц И И    С А М О В Л А С Т Ь Я   С Е Г О Д Н Я

ВВЕДЕНИЕ

ХХ столетие под знаком России

Век коммунизма – он же и американский век

Для биполярного мира, в котором существовало человечество на протяжении большей части ХХ века, modus vivendi состоял в борьбе за мировое господство. Она закончилась поражением исторического коммунизма [4] [*], символом поражения стало падение Берлинской стены. "Холодная война" завершилась на фоне крушения коммунистических режимов в Восточной Европе и распада Советского Союза. Поэтому мы неизбежно будем пытаться вновь и вновь оценить место и роль коммунизма в истории минувшего столетия.

Прежде всего, очевидно, надо, как минимум, считать объективной взаимосвязь между реальной историей и реальным коммунизмом. Можно предложить и более определенный, а может быть, и более точный тезис: ХХ век прошел под знаком России.

На первый взгляд, такое утверждение противоречит другой достаточно обоснованной концепции ХХ столетия – как "американского века". Однако мне кажется, что данные посылки скорее не противоречат, а дополняют друг друга: события и процессы этого века развивались под знаком России, но при господстве Америки. Суть же самого явления – борьба за мировую гегемонию.

До ХХ века отношения в борьбе за мировое господство выяснялись на евразийском пространстве и между его насельниками. Тот, кто лидировал в Европе, далее проникал и распространял свое влияние в другие области мира, а то и становился единоличным владыкой его. Последовательно в такой роли выступили Римская империя, Габсбурги, Голландия, Англия.

Германия и Франция вынуждены были довольствоваться ролью активных (иногда даже главных) участников схваток за мировое господство, но окончательная победа каждый раз доставалась не им. Россия тоже принимала участие в этой гонке, сражения часто велись на ее территории, иногда именно благодаря России чаша весов окончательно склонялась в чью-то пользу. Однако сама она дальше статуса второстепенной державы продвинуться не смогла.

Соединенные Штаты сначала в "доктрине Монро" открыто предъявили, а после Первой мировой войны, в "четырнадцати пунктах" В. Вильсона, конкретизировали свои представления о мироустройстве и претензии на господство в нем. В ходе и сразу после Второй мировой войны американцы эти претензии реализовали. Мировое господство впервые за всю историю современной европейской цивилизации перешло к неевропейской державе. Роль сверхдержавы США удерживали в XX веке не только за счет подавляющей экономической мощи: почти 30 % мирового ВВП на протяжении всего столетия и 50 % в 1945 году. В неменьшей мере для многих стали предпочтительными доктрины, воплощенные в Штатах и реализуемые в геополитике: демократические ценности и правовые нормы, экономический плюрализм, противостояние тоталитарным режимам, утверждение международной безопасности. США стали символом торжества и гарантом воплощения западных культурных ценностей.

За провозглашенными целями (поддержание глобального баланса, а также балансов на региональном уровне) всегда имелся в виду контроль над нефтью и другими жизненно важными ресурсами и обеспечение на этой основе более высокого качества жизни для себя. Но достигались эти цели активным утверждением в мире американских принципов управления: демократии, свободного рынка, уважения к свободе. Завоевание и удержание мировой гегемонии стало для США легитимной и вдохновляющей национальной целью.

Господство Америки над миром воплотилось и в проводимой в последнее время политике активной глобализации: предсказанная еще в 1960 году Маршаллом Маклюэном "Мировая деревня" стала реальностью. Евроатлантическая система во главе с США остается сегодня доминирующей во всем мире.

В 90-е годы господство Соединенных Штатов в мировой экономике, в распространении информации, в трансфере инноваций выразилось в том, что торговля с заграницей составила почти четверть валового продукта страны. На США приходится 75 % мирового производства новых компьютерных программ, 60 % мировой музыкальной продукции. Вашингтон продолжает сохранять военные базы в 35 странах, снова увеличивает военный бюджет и расходует сегодня на военные нужды на 20 % больше всех своих европейских и азиатских партнеров и союзников вместе взятых.

Никогда еще после падения Рима в мире не было подобного нынешнему превосходства одной державы над прочими.

Но это стало для всех очевидным к концу прошлого века, а еще в первой его четверти чье бы то ни было явное преимущество и будущее мировое единовластие совсем не просматривались. Почти все столетие прошло в борьбе за мировое господство, в противостоянии двух систем.

"Под знаком России" означает, в первую очередь, рождение, взлет и крушение исторического коммунизма, с которым не просто сопряжены, но которым обусловлены все факты и явления Longue durée современной истории.

Может быть, когда-нибудь сбудутся слова Стюарта Хоума: "Не пройдет и ста лет, как средний человек будет помнить, чем отличались фашисты от коммунистов, примерно так же, как сейчас помнят, чем отличаются гвельфы от гибеллинов".

Может быть. Но в ХХ веке блоковое противостояние на идеологической основе обошлось человечеству более чем в сто миллионов жизней. Ощущение глобального разлома, ожидание неизбежной схватки двух миров и само это столкновение – под знаком России.

Октябрьская революция 1917 года сделала Россию родиной социализма как государственной системы, бросившей вызов всему капиталистическому миру и предложившей человечеству иное будущее.

Это была самая мощная отрицательная реакция на капитализм. Для выбора точки обзора современности и глобальных несовершенств продуктивнее воспринимать Октябрь не только как внутреннее дело России (например, с точки зрения присущего ей традиционализма), а как внутрисистемное явление капиталистического мира в целом, как одно из проявлений присущих этому миру противоречий. Та же революция перевоплотила российский религиозно-имперский мессианизм, осуществлявшийся до того под лозунгом "Москва – Третий Рим", в социалистический экспансионизм под лозунгом "пролетарского интернационализма".

С победой над нацистской Германией во Второй мировой войне Союз ССР достиг апогея славы и притягательной силы для миллионов людей во всем мире. Пролитой кровью, принесенными жертвами и завоеванной такой ценой Победой Россия, казалось, привлекла на свою сторону саму Историю. СССР – будущее человечества, считали тогда очень многие.

Именно поэтому в десятках стран мира на всех континентах сотни миллионов людей отправились, под знаком России, в путь по переустройству жизни – на основе иных представлений о справедливости и о самих основаниях жизнеустройства по сравнению с теми, что утвердились в Западном мире. Социальный эксперимент по переустройству жизни человека и общества на основе универсализма, в отличие от утвердившегося на Западе индивидуализма, из локального, каким он был в СССР, стал планетарным. Коммунизм превратился из мечты в историческую реальность.

А что касается "издержек", методов строительства этого реального коммунизма – репрессий, концлагерей и т. д., о чем тоже было известно, – так ведь, как некоторые цинично пытаются оправдать советские "издержки", даже яичницу не изжаришь, не разбив яйца.

Дополняют картину планетарные по своим масштабам последствия "холодной войны" как способа противостояния двух систем и как средства борьбы за мировое господство. Более 50 локальных, региональных войн и вооруженных конфликтов с участием Советского Союза. Людские потери во всем мире, исчисляемые десятками миллионов. Ставшая реальной ядерная (а равно бактериологическая и химическая) угроза человечеству. В общекультурном плане время исторического коммунизма означало интеллектуальную изоляцию нескольких поколений в бывших социалистических странах, укоренившийся "образ врага" и расползание по планете идеологии интегризма.

Но "под знаком России" развивался не только "короткий ХХ век" (1914-1991 гг.). Сходные черты присущи многому из того, что этому короткому веку предшествовало в начале столетия: имперские вылазки России на Дальнем Востоке и на Балканах, ее претензии на проливы, ее роль в развязывании Первой мировой войны. Я не говорю сейчас о тогдашней позиции других великих держав, это самостоятельная тема. В данном случае важно подчеркнуть, что мессианские амбиции России осчастливить все человечество принципиально иначе, чем прежде, получили всемирный отзвук. Ее устремленность к европейскому, а затем и к мировому владычеству стала устойчивой вековой константой. Именно поэтому Большое время всего столетия прошло под знаком России.

"Под знаком России" – не только мировые надежды на иное по сравнению с западным мироустройство, не только попытка их воплощения.

Это еще и крушение надежд.

И сегодня еще трудно с полной определенностью сказать, чем сильнее в таком смысле отмечен ХХ век: подобными надеждами, их неудачным воплощением вслед за Россией в разных странах мира или их полным крушением.

Ведь крушение надежд пережили не только в странах "размещения и прописки" исторического коммунизма. Как известно, сразу после войны почти вся Европа стала "левой", и приход к власти коммунистов легитимным путем, например во Франции или в Италии, совсем не казался фантастикой. Антиколониализм также побеждал во всем мире не только во имя национальной независимости, но и с теми же надеждами на иное мироустройство. Значит, сами надежды порождались не только примером России, но и несовершенствами западного мироустройства, полным антиподом которого какое-то время казалась Россия. Социализация политики во всем капиталистическом мире и реальное улучшение качества жизни в нем большинства людей – тоже под знаком России.

С крушением Советского Союза не стало Империи Зла. Но означает ли это, что с ее исчезновением и с утверждением подавляющего экономического и военного господства Америки наступило Торжество Добра?

В ближайшие десятилетия, кажется, ничто не может помешать укреплению американских позиций в мире.

Грядущий вызов Китая возможен лишь в более отдаленной перспективе. "Веймарский синдром" России? Распространение оружия массового поражения среди "государств-париев"? Региональные войны в нестабильной зоне от Ирака до Северной Кореи? Все эти опасности для мира вполне реальны, и от позиции Соединенных Штатов, действительно, во многом зависит будущее. Более того, возможность еще более активного, чем теперь, американского вмешательства в международные дела представляется полезной.

С одним лишь важным сомнением.

Эйфория всемогущества и самодостаточности может помешать американцам усмотреть и понять подлинные основания несовершенств современного мира и меру собственной причастности к ним. А ХХ век под знаком России – это еще, кроме всего прочего, и наказ: постижение любого рода несовершенств и опасностей надо начинать с самого себя.

На распутье

С одной стороны, вся история и особенно та, что закончилась с ХХ веком, кажется, просто взывает народной мудростью: "Кто забудет ужасы прошлого, переживет их снова". В памяти сразу всплывают две мировые войны, Хиросима и другие ядерные испытания на людях. Многочисленные опустошительные революции, Холокост. Истребительные войны за независимость как результат многовековых зверств колониализма. Чернобыль с его нескончаемыми трагическими последствиями. Массовые насилия и жертвы диктаторских режимов…

Один лишь перечень кошмаров ушедшего века приводит в ужас. Он еще и еще раз подтверждает, что кроме пути познания, преодоления трудностей и заблуждений, другого пути спасения человечества просто нет. Познать, чтобы что-то предотвратить. Постижение во имя лучшего обустройства жизни. Казалось бы, тут все ясно.

Но, с другой стороны, та же история, и опять-таки нагляднее всего история ХХ века, показывает: любые попытки радикально улучшить жизнь, созидать некие новые ее формы на основе познания опыта прошлого, рационально, с какими-то определенными установками, строить ее по заранее разработанному проекту (как строят, например, мост или дом), заканчивались не просто неудачами, но и большими трагедиями. И чем грандиознее, глобальнее был проект, тем масштабнее оказывалась трагедия. В подтверждение этого достаточно сослаться хотя бы на самые претенциозные в мировой практике планы утопического переустройства мира, которые завершились крахом, – советский и нацистский.

Российский опыт рационального переустройства мира.

ХХ век для России начался и закончился невиданными для нее историческими поражениями. В начале века обанкротилось самодержавие, в конце – коммунистический порядок. У России было два реализованных ею выбора: самодержавие или социализм; были два грандиозных сооружения на их основе, и оба рухнули. Два исторических поражения на одну страну за один век. Такую травму трудно пережить, и неслучайно, что пока эта травма переживается в виде сплошных сомнений вместо определенности в отношении перспектив.

Казалось бы, уже стала полностью достоянием прошлого эпоха революционизма, уходящая своими корнями в глубину веков и сформировавшаяся окончательно с Просвещением.

Рационалистический революционизм исчерпал себя и теоретически, как система взглядов, и практически, как способ действий в социальной и политической сферах. Место гегелевской диалектики и борьбы противоположностей заняла теория дополнительности Нильса Бора. Отношения в обществе регулируются не по-марксистски, не путем борьбы до победы одной из противоборствующих сторон и уничтожения другой, а оппортунистически, методом поиска и установления компромисса и согласия. Исчерпанным оказался революционизм и в качестве его реального воплощения, как основа жизнеустройства общества в виде исторического коммунизма.

Географические очертания коммунизма резко сократились, он оказался нежизнеспособным в бывшем Советском Союзе и в странах Центральной и Восточной Европы. На сегодня этот способ жизнеустройства еще удерживается, зацепившись за противоположные краешки земли, в Китае, Северной Корее и на Кубе. Но следует учесть, что в Китае он уже потерял свою марксистско-ленинскую доктринальную девственность, и трудно предположить, что может остаться там от первозданного коммунизма в ближайшие годы. В двух других точках – на Кубе и в Северной Корее – стабильной и тем более долговечной ситуацию никак не назовешь.

Итак, вся современная история вроде бы подтверждает, что революционные потрясения, нацеленные на кардинальное переустройство жизни с целью ее усовершенствовать, миру уже не грозят. История в этом смысле, как доказывает Фрэнсис Фукуяма, казалось бы, закончилась.

И тем не менее, ощущения тревоги и ожидания грядущих катаклизмов во всем мире не спадают, а в последнее время, наоборот, заметно усиливаются. В разных точках мира это проявляется по-разному.

В Сиэтле, например, в 1999 году произошло событие, которое поставило в тупик и тамошнее официальное начальство, и респектабельных западных идеологов. Заседание Всемирной торговой организации сорвала 30-тысячная демонстрация протеста против процессов глобализации, тех самых "общих правил игры", ставящих многие страны в унизительное положение. Полиция и журналисты растерянно смотрели на толпы выросшей уже после "холодной войны" американской молодежи: для нее понятия "бизнес" и "свободное предпринимательство" стали ругательными словами. Затем полиция применила слезоточивый газ, а журналисты начали писать про "поколение Сиэтла".

На протяжении 2000-го и в начале 2001 года волна протестов молодежи, не имея какой-то особой географической привязки, а зачастую и идеологической определенности, прокатилась по городам Америки, Европы и Австралии через Вашингтон, Гданьск, Гамбург, Прагу, Цюрих, Лондон, Париж, Берлин, Мельбурн, Давос. Повсюду эти странные с точки зрения официоза и привычных оценок демонстрации сопровождались битьем витрин, разгромами ресторанов McDonald’s, полицейскими мерами.

Многие западные аналитики усмотрели в этом молодежном бунтарстве некую несерьезность, пародийность, стилизованность под акцию протеста. Своего рода карнавал, явление молодежной субкультуры, "хэппенинг", где господствовало не столько стремление к социальным переменам, сколько настроение рок-концерта с присущим ему групповым ликованием и восторгом на грани истерии. Словом, не политический, якобы, а всего лишь эстетический момент нашей бурной жизни.

Близкой к подобного рода оценкам была и первая реакция на экстравагантные выступления молодежи в западных официальных кругах, например у британского премьер-министра Тони Блэра: "Их действия не имели ничего общего с какими-либо убеждениями и верованиями. Все, что произошло – это бессмысленный бандитизм. Осквернение Кенотафа (мемориал в центре Лондона в честь британских бойцов и офицеров, погибших в двух мировых войнах. – Ю. А.) и памятника Уинстону Черчиллю не заслуживает даже презрения. Лишь благодаря мужеству наших павших солдат эти идиоты могут жить в свободной стране".

Надо действительно серьезно оскорбить лучшие чувства английского джентльмена, чтобы он публично произнес слово "идиот". (Хотя на самом деле люди, пакостящие памятники, иного названия не заслуживают.)

Но в явно нескоординированной волне молодежного бунтарства, которая выплеснулась на благополучном Западе по обе стороны Атлантики, да еще и в Австралии можно также разглядеть и глубинные причины, достойные не только гневного осуждения, но и более пристального анализа. Такой анализ показывает, что причиной массовых протестных выступлений молодежи в разных, весьма удаленных друг от друга странах стала углубляющаяся "глобализация" по-американски.

Человек всегда стремится знать, как и где принимают решения, от которых зависит вся его жизнь, хочет быть хозяином своей судьбы. А эти решения в наши дни принимают уже не на локальном и даже не на национальном уровне. Судьбы отдельных стран и каждого индивидуума решаются в столь отдаленных и неведомых местах, что отдельная личность чувствует себя словно в джунглях, сквозь которые ничего не разглядеть. В то же время традиционные политические партии как левого, так и правого толка все больше сбиваются к центру и, в сущности, перестают отличаться. Они все вместе становятся частью глобализующейся системы и в таком своем качестве не только не выражают интересы электората, но нередко противостоят им.

Характерное для молодежной среды ощущение политического вакуума острее многих почувствовал и выразил… Папа Римский Иоанн Павел II. В начале мая 2000 года он предостерег: "Глобализационные процессы капитала и торговли не должны ущемлять основные права человека".

Антиглобализаторские настроения характерны не только для молодежи. Ле Пен во Франции и Хайдер в Австрии говорят примерно на одном и том же языке. Протестуя по поводу "нашествия" арабов и турок, они выступают, по существу, против "открытого мира по-американски", когда свободный рынок труда и капиталов на деле оборачивается движением неквалифицированной рабочей силы в Европу, а "мозгов" и финансовых потоков – в США. Правые в этом смысле так же, как и "новые левые", выступают в защиту "маленького человека", за национальную и индивидуальную идентификацию, против глобализации и неолиберализма.

В России та же мировая тенденция – ощущение нестабильности жизнеустройства, предчувствие возможных перемен и нарастающая тревога – проявляется весьма своеобразно: национальной депрессией. Это неслучайно, но объясняется вовсе не тем, что у России и в данном случае какой-то собственный, особый путь. Направление развития в основе своей у нас всегда совпадало с западным. Просто на все, что здесь происходило и происходит, накладывает отпечаток периферийное положение России в современном мире.

Как волнение океана сильнее ощущается у берегов, так и все мировые процессы на периферии приобретают особые формы, иногда невиданные для центра сокрушительную мощь и гигантский размах.

Первая мировая война и Великая депрессия 30-х годов показали, куда ведет "свободный капитализм", и потребовалось регулировать его путем расширения социальных программ, национализации и усиления государственных рычагов. "Новый курс" (New Deal) Франклина Рузвельта воплотил многие "элементы социализма".

Русская революция тоже была реакцией, хотя и своеобразной, на жестокие крайности "свободного капитализма" в отсталой, крестьянской стране и развивалась в том же направлении, стремясь избавиться от них, как и весь капиталистический мир. Но продвинулись мы в этом направлении дальше всех: попытались добиться всеобщей "уравниловки" населения и полного огосударствления экономики. В итоге были построены ГУЛАГ и полицейское государство. Запад, продвигаясь по тому же курсу, – отчасти напуганный, а отчасти подстегнутый советским примером, – построил социально ориентированную экономику и открытое общество.

К 70-м годам обстановка в капиталистическом мире существенно изменилась. Развивались принципиально новые технологии, государственное регулирование стало тормозить производство, над обществом потребления нависла угроза. В результате на смену "новому курсу" Рузвельта пришли рейганомика и тэтчеризм в облике неолиберализма.

В Советском Союзе это изменение общемировой ситуации проявилось опять-таки весьма своеобразно: сверхцентрализация, мобилизационная милитаризованная экономика, тотальная, до последнего гвоздя, национализация, командно-административное управление, политическая диктатура, – все вместе превратилось не в двигатель производства, а в мощный тормоз. СССР снова, как Россия в 1917 году (в итоге многовекового распространения и укрепления крепостничества), продемонстрировал свою несостоятельность, неспособность ответить на вызовы времени, оказался в историческом тупике.

Тогда, в начале XX века, большевистская власть попыталась выскочить из тупика мощным рывком. Прорываясь дальше всех, хотели устранить из жизни все, что могло бы привести к непредсказуемому, к Кризису. Вытравляли насилием все спонтанное, хаотичное, произвольное, – наконец, все личное. Сознательно пытались зарегулировать течение жизни доктринальными шлюзами, ввести ее в заранее предусмотренные берега. Во всех этих стараниях, в этой гонке за сверхъестественным Россия, действительно, оказалась "впереди планеты всей".

И вот к концу столетия – снова в тупике. Теперь, в 1991-м, усмотрели другой выход: "направо кругом" и "полный назад". Отступление. Реставрация капитализма. Либерализм.

Но и это попятное движение пошло грандиозно, со свойственной мировой периферии размахом.

Накатившаяся на берег волна мирового океана в облике неолиберализма произвела в России опустошительное разорение.

Уж если либеральная приватизация – то вплоть до приватизации в пользу нескольких человек земных недр и всего национального достояния, а заодно и всей государственной власти.

Если свободное движение капиталов – то, для начала, в одностороннем направлении, только в пользу "регулировщиков" и – из России.

Если свобода регионам – то, по выражению Ельцина, – "ешь, сколько проглотишь".

Если свобода вообще – то и от законов тоже.

Неолиберализм, как и в "остальном" капиталистическом мире, – но без берегов, как все прочее в России.

Из той точки, в которой оказалась Россия на рубеже третьего тысячелетия, можно продвигаться в двух противоположных направлениях.

Можно под ласкающие русское ухо речи президента Путина о "возрождении величия державы", о "наведении порядка" и "усилении государства" снова устремиться в путь на Восток.

Вполне возможно. За это – как многовековая русская традиция, так и ближайшие предшественники Путина, которые, будучи во главе государства, официально заявляли о своем желании создать стратегическую ось "Москва – Пекин – Дели".

Продолжение строительства "византийской" России означало бы углубление ельцинского курса и доведение до совершенства "бандитского" капитализма с полным господством "Семьи" и нищетой всего общества.

Противоположное направление – в Европу. К правовому обществу, к верховенству закона, к равным условиям экономической и политической конкуренции. Российский путь к европейской интеграции, вступление в Евросоюз, присоединение к Шенгенской зоне.

Казалось бы, какие могут быть сомнения на сей счет? Какая может быть еще национальная идея реальнее и яснее, чем путь в Европу? Разумеется, речь в данном случае не о достижении в кратчайшие сроки европейских стандартов даже не по всем, а лишь бы по основным параметрам. До этого России еще слишком далеко. Желательна хотя бы ясно выраженная перспектива в качестве общего согласия власти и общества. Но…

Пока что – ни согласия, ни намерений. Власть, как всегда, хочет силы и великодержавности. Общество все еще не знает, чего оно хочет. Россия по-прежнему не представляет своего дальнейшего (впрочем, и прошлого) пути.

Но если даже (вслед за Чаадаевым, Пушкиным и Владимиром Соловьевым) представить, что именно путь в Европу для нас наиболее предпочтителен, то и при этом следует отчетливо видеть, какие огромные завалы на нем придется непременно преодолеть России. Да и Европе тоже.

Прежде всего, Россия слишком перегружена такими тяжелейшими проблемами, с которыми продвигаться куда бы то ни было весьма трудно. Для тех, к кому она приблизится, подобный груз может оказаться смертельно опасным.

Сверхполяризованное общество. Большинство из 140 млн населения живут на один доллар в день, а несколько сотен людей превратились в миллиардеров де-юре. Из страны за последние десять лет "сбежало" 150–200 млрд долларов.

В то же время мы обременены внешними долгами. От СССР Россия унаследовала кредитные обязательства в размере 103,9 млрд долл., а на начало 2001 года объем внешних заимствований превысил полторы сотни миллиардов. Лондонский клуб кредиторов (частные банки) пошел на частичное списание российских долгов, но Парижский (правительства зарубежных стран; долг России – 66,5 млрд долл.) не идет на уступки. По размерам государственного внешнего долга мы занимаем отнюдь не почетное первое место в мире. Если бы все россияне зарабатывали 50 млрд долларов в год, им пришлось бы три года совсем не получать зарплату, чтобы рассчитаться с зарубежными кредиторами.

Расползающиеся в разные стороны регионы. Приватизированное государство на услужении у мафиозных кланов. Заполнившая все поры общества коррупция...

Сначала надо избавиться от такого смертоносного груза и лишь потом пытаться куда-то интегрироваться. Только в такой последовательности, а не наоборот, чтобы не взорваться вместе с окружением.

Предположим, с этим предварительным условием, как с наиболее очевидным, все согласились.

Но здесь-то и начинаются самые большие сложности осмысления русского пути в Европу.

Россия, оставаясь унитарным государством, менее всего представляет собой органичное единство – и как общественное образование, и как культура. Субъекты, в ней соседствующие, ее составляющие, оказались в одних границах в разное время и зачастую не по своей воле. Они пребывают сегодня не только в разных цивилизациях, но и в разных временных эпохах. Это – по определению известного современного историка, ныне покойного Михаила Гефтера – "мир миров".

Представить себе однонаправленное и равноускоренное продвижение к одной точке разноязыкого и разновидящего конгломерата множества непохожестей весьма сложно.

Частную собственность на землю нельзя одинаково ввести на Кубани и на Енисее. Одна и та же социальная этика не восторжествует одновременно у черкесов и якутов. И убеждение в греховности богатства не отомрет за один день у всех русских.

Административные меры президента России по укреплению "властной вертикали", по созданию на территории страны семи генерал-губернаторств – это, скорее, очередная акция по силовому скреплению разваливающейся империи, чем серьезная попытка внутреннего обустройства России. Во всяком случае, усмотреть в осуществляемых – по существу, верхушечных – мерах не акт отчаяния, а начало стабилизации "мира миров" никаких оснований нет.

Наконец, о финишной линии российского пути, о современной Европе. Говорят о желательном движении именно в таком направлении и представляют этот путь не только как движение во времени от худшего к лучшему (с чем, пожалуй, спорить трудно), но, главным образом, еще и как перемещение в пространстве совершенно иных состояний. Как преодоление россиянами самих себя, как уход из российского кризиса в бескризисный европейский идеал…

А вот здесь уже большой вопрос.

Дело даже не столько в том, что в Европе есть свои, пусть отличные от российских, но по-своему не менее трудные проблемы. Сложность постижения русского пути заключается в осознании: никакого сугубо "российского кризиса", протекающего изолированно, как бы в стороне от остального мира, нет.

А есть кризис "глобального" мира в свойственной ему сегодня форме кризиса неолиберализма.

Его метастазы не могли не охватить и российскую территорию. Но разрастаются они по-русски. В том, как именно протекает этот процесс, замешана и вся наша многовековая история, и все несуразности и странности текущего момента.

Капиталы и "мозги" "бегут" из России, потому что срабатывают общие для современного мира нормы свободного рынка труда и капитала. Но вот приватизация основного достояния России за бесценок, "по Чубайсу", в угоду нескольким людям и при прямом участии Запада в этом неблаговидном деле – это уже наша российская специфика, национальное своеобразие. Хотя и оно становится возможным потому, что во всем мире игра идет по одним правилам.

"Олигархический", "бандитский" капитализм утвердился в России не потому, что наши государственные чиновники самого высшего уровня и сверхбогатые "олигархи" хуже, аморальнее других, или, скажу осторожнее, не только поэтому, а постольку и потому, что повсюду бедность одних является условием богатства других. Но только в России "олигархи" и губернаторы – почти сплошь из советской и постсоветской номенклатуры.

В числе бедных сегодня пребывает не только "посткоммунистическая" Россия, но и "докапиталистические" Африка, почти вся Азия и Латинская Америка. Но Россия пришла к этой бедности своим неповторимым путем, через имперское величие, через победу над фашизмом и ядерный паритет с США.

Такова природа этого "глобального" мира. Изъяны и несовершенства раньше и острее ощутили и "поколение Сиэтла", и Папа Римский именно в западной, наиболее развитой его части.

А либеральная интеллигенция в России все еще продолжает дискуссию о своеобразии и неповторимости "русского пути". Каковая неповторимость сама по себе остается, конечно же, фактом, как, впрочем, и специфика какого угодно другого пути.

Но все эти непохожие и оригинальные пути, пусть и по-разному, и в разное время, сошлись в одном современном мире. И полученный итог тоже подлежит осмыслению наравне с постижением специфики и неповторимости истории каждой единицы, его составляющей. Иначе наш мир превратится в очень хрупкое и взрывоопасное построение.

Например, рано или поздно можно замкнуть разомкнутую пока что с востока часть европейского кольца за счет вхождения в него России, вплоть до ее полного членства в Евросоюзе и присоединения к НАТО.

Довольно сложная задача, особенно в свете огромной ноши проблем, отягощающих продвижение России в Европу. По крайней мере, это перспектива не на годы, а на десятилетия.

Но, допустим, это когда-то станет реальностью. Что потом?

Россия, переместившись во времени, останется все в том же формирующемся по-американски "глобальном" мире.

Но тогда вместо разделявшей мир в течение почти всего ХХ века и в большей мере все-таки идеологической грани "Запад-Восток" еще отчетливее проявится социально-религиозная грань "Север-Юг". Тогда две основные составляющие мира – бедных и богатых, или, что зачастую то же самое, мусульман и христиан – приобретут вполне отчетливые пространственно-географические очертания.

Готова ли Россия к тому, чтобы такая грань – в силу геополитического положения – прошла по ее территории? Да и вообще, обернется ли для нее благом такое еще более глубокое разграничение мира подобным образом, если даже наша страна окажется по другую сторону от бедности?

Президент Путин, а за ним и другие высокопоставленные чиновники рассуждают о возможности превентивных ударов по Афганистану, если там сохранятся базы подготовки чеченских "боевиков". Эти "страшилки" особенно настойчиво повторялись после визита Путина в Минск, где прошла встреча глав государств-участников Договора о коллективной безопасности. Угрозой возможных превентивных ударов по Афганистану явно пытались воздействовать на Грузию, Узбекистан и Азербайджан, вышедших в 1999 году из Договора. В то же время все свидетельствует о том, что Россия не склонна к нормализации отношений с НАТО.

"С одной стороны, – как подчеркивает еженедельник "Новое время", – мы на переднем крае всемирной битвы с бен Ладеном. С другой – с кем угодно против НАТО, Запада и мирового порядка по-американски. Для того, чтобы остаться в Центральной Азии, мы спасаем цивилизованный мир от исламских безумств. Чтобы удержаться на Балканах, до последнего спасаем от этого мира Милошевича".

Иными словами, Россия форсирует формирование собственного военно-политического блока с претензией на евразийский масштаб и в то же время явно оттягивает возможность полноценного сотрудничества с НАТО. Все это можно расценить как готовность России (при возможной поддержке США) взять на себя по существу роль лидера антиисламской коалиции.

А это было бы равносильно окончательному превращению России в пороховой погреб мировой цивилизации.

Если всерьез задуматься над возможностью хоть какого-то улучшения живой, развивающейся на наших глазах истории, приведенные вопросы вряд ли можно считать несущественными. А это, в свою очередь, означает: познание и постижение глубинных оснований опасности для мира, исходящей из России, – сложный и не всегда надежный путь. Но другого пути просто нет.

ОГЛАВЛЕНИЕ