РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ серия ИСТОРИЯ И ПАМЯТЬ ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ
Т Р А Д И Ц И И    С А М О В Л А С Т Ь Я   С Е Г О Д Н Я

Глава 6. Искусство наступать на грабли

Нуждается не в слабых нервных,
Лежащая поперек себя необъятней
Страна в особо крупных размерах –
И без определенных занятий.

Владимир Вишневский

Хаос в душах

Его появление связано, видимо, с тем, что снова, как и много раз прежде, схлестнулись в одной точке и в один момент в самых крайних своих проявлениях силы традиционалистского сопротивления и радикального модернизма.

В этом столкновении проявляется, с одной стороны, извечная раздвоенность русской души, например, вечное ее пребывание в состоянии глубокой, всепоглощающей задумчивости между манией величия и наслаждением от самобичевания; ощущением Божественного предназначения сделать что-то величественное и неведением, что же именно надо сделать. Терзания о предпочтениях – не то Бог, как у Достоевского, не то революция, как у Горького, не то Европа, не то Азия. Не то севрюжина с хреном, не то конституция, как иронизировал по этому поводу наш великий сатирик Салтыков-Щедрин.

С другой стороны, на старой основе раздвоенного сознания и пылающей мятежности характера появились новые раздирающие души противоречия.

Более половины россиян одобряют неправедную войну против Чечни в надежде возродить былое героическое национальное единодушие, что помогло когда-то одержать победу над Наполеоном и Гитлером.

Хаотический абсурд в душах очевиден и в том, что стало возможным, казалось бы, невозможное: одновременно открыты двери Мавзолея Ленина и официально захоронены останки Николая II; восстановлен орден Андрея Первозванного и отмечено 80-летие КГБ. Президент Путин поднимает тост за Сталина и в то же время объявляет о приверженности "Декларации прав человека"… И так далее – до бесконечности.

Такая "каша" в головах – прискорбный результат постсоветской поры: на смену "сверхидеологизации" пришла полная деидеологизация.

Долгие годы людям вбивали в мозги две-три нехитрые идеи типа "наше будущее – коммунизм". Потом их изъяли, не предложив ничего взамен. Вакуум идей стал восполняться самотеком.

А поскольку самосознание всегда оставалось хрупким, неустойчивым и потому беззащитным, оно быстро заполняется самыми разными поверхностными, сиюминутными идейными дуновениями (вроде тотального увлечения экстрасенсорикой и астрологией) или же, напротив, извлеченными из глубинных тайников инстинктами, среди которых главный – ксенофобия.

Внешний "враг" снова превращается в демоническую фигуру. А конкретный "враг" может предстать, в зависимости от обстоятельств, то в облике "террориста", "кавказца", "мусульманина-басурмана", то в облике "еврея", "американского империализма", "олигарха". Эти постоянные, в зависимости от обстоятельств меняющиеся местами в народном сознании "враги" нужны "начальству" для того, чтобы было по кому в нужный момент ударить, кого обвинить во всех бедах и неурядицах страны.

События в Югославии, на Ближнем Востоке, да и вся наша история говорят о том, что такую возможность лучше не исключать.

Не стоит обольщаться народным безмолвием, царящим сегодня на общем фоне постоянного ухудшения качества жизни большинства. Болевой порог у русского человека очень высокий. Но и этот порог мы не единожды преодолели.

И тогда "дубина народного гнева" находит, по кому именно "садануть".

Но глубинные истоки раздвоенности характеров и душевной мятежности покоятся в тысячелетних пластах русской истории.

В XIX веке об этом писали все великие русские мыслители.

Чаадаев обращал внимание на аскетический, жертвенный дух русского христианства, его незамутненную ничем наносным византийскую природу. Достоевский считал стремление к всечеловечности истинной основой русской души. Гоголь надеялся, что именно русской душе, может быть, доведется "изречь окончательное слово великой общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону…"

Все сознавали невиданную в западном мире чистоту, глубину, ясность, Христову силу души русского человека. Писали о военной славе русских, о славе русской веры. Русской душе пророчили великое будущее.

При этом, правда, замечали, что тысячелетней истории русских неотступно сопутствовало неумолимое подавление личности. Чаадаев, в частности, постоянно указывал на "…колоссальный факт постепенного закрепощения нашего крестьянства, представляющий собой не что иное, как строго логическое следствие нашей истории".

Однако, видимо, нужно было пережить еще и век двадцатый с его спрессованной до предела трагичностью, чтобы во всей глубине увидеть и понять, как это сделал, например, один из наиболее глубоких русских мыслителей современности Василий Гроссман в повести "Все течет": особенности русской души рождены несвободой, русская душа – тысячелетняя раба.

Такую сущностную отметину русской души стало возможным разглядеть во всей ее бездонной глубине, когда уже в советское время свершились массовые насилия над человеком во всех их проявлениях.

Не только в виде репрессий и физического истребления десятков миллионов людей. Но еще и в том, что десятки миллионов советских людей заставляли отдавать энергию и жизни на реализацию зачастую совершенно фантасмагорических проектов – "великих строек коммунизма".

Массовые насилия свершались в виде подавления мыслей и чувств человека. Его заставляли думать так, как это предписано официальной доктриной.

В итоге происходило упомянутое удвоение несвободы в головах людей: на традиционалистское мифологическое мышление насильственно накладывалась рационалистическая марксистско-ленинская мифология. Человека вынуждали выражать чувства, которых он не испытывал, говорить то, чего он не думал, радоваться тогда, когда он грустил.

Только после всего этого прояснилось: в послушной поступи России, как писал Гроссман, "в ее новой, после свержения царя, покорности, в ее податливости, сводившей с ума, тонуло, гибло, преображалось все", что было привнесено в нее "из свободолюбивого, революционного Запада". И, добавлю от себя, все, что предусматривалось и предпринималось в соответствии с доктринальными установками.

Тайную пропасть в самой сокровенной сути русской жизни и жизни Европы Гроссман усмотрел в том, что "развитие Запада оплодотворялось ростом свободы, а развитие России оплодотворялось ростом рабства", "…тысячелетней цепью были прикованы друг к другу русский прогресс и русское рабство".

Видимо, именно поэтому во всей отечественной литературе представлено столько ярчайших свидетельств того, как мало положительной энергии накопилось в недрах русской истории и как много там энергии отрицательной, и какие первобытные силы нет-нет да и дают о себе знать в нашем во многом все еще примитивном обществе.

Таким образом, можно было бы, обобщая высказывания крупнейших русских мыслителей двух прошедших веков, сказать, что раздвоенность русской души, проявляющаяся в ее крайностях, в метаниях (и выраженная, в частности, гениальным Гоголем: "…Русь, куда же несешься ты? …Не дает ответа…"), – что эта особенность русской души проистекает из ее несвободы, из тысячелетнего рабства.

Но вот вопрос: а можно ли эти обобщения – да, согласен, очень глубокие; да, весьма авторитетные; да, сделанные на основе глубокого постижения жизни, но все-таки обобщения преимущественно художественные, – так вот, можно ли их подтвердить эмпирическими изысканиями и соответствующими теоретическими заключениями?

Ведь если перед нами в качестве сверхзадачи стоит вопрос о возможности улучшения, или, хотя бы, скажу осторожнее, некоторой корректировки живой русской истории, о каком-то адекватный вызовам современности "новом курсе", то для этого нужен и "живой" материал, осязаемая "материя", а не одна только разгаданная великими деятелями прошлого загадочность русской души.

Надо признать, что только в самое последнее время в России и за рубежом стали появляться научные работы по социальной истории советской эпохи и по истории ментальности. Ранее многие годы историки, социологи, экономисты исследовали движение мысли о социальном при социализме, а не социальную динамику как таковую. Вследствие этого вне поля зрения оставались не какие-то частности, не отдельные детали, а самая сущность социального.

Это можно увидеть на примере того, как до самого последнего времени не только в обществе, но и в науке воспринимали так называемую "теневую экономику" или, в более широком плане – "теневые отношения" – при социализме и в постсоветское время.

До недавнего времени эта тема не была даже заявлена всерьез как научная и стратегическая проблема. На все, что было и остается "в тени", смотрели как на производное от основного, главного, как на нечто второстепенное, а потому и недостойное ни фундаментальных изысканий науки, ни практических усилий тех, кто принимает экономические и политические решения.

В РГГУ создан Центр по изучению нелегальной экономической деятельности, его возглавил известный специалист в этой области Лев Тимофеев. Уже появились первые результаты исследований Центра, и они впечатляют, хотя и воспринимаются поначалу как парадоксальные.

"Теперь – пишет Тимофеев, – оглядываясь назад, мы видим, что главным событием двадцатого века было не становление коммунистического Государства, но его опровержение, произошедшее под натиском индивидуальной воли каждого современника. Не громкое политическое опровержение, случившееся только в последние годы и привлекшее к себе всеобщее внимание, но тихое, обыденно-повседневное, начавшееся буквально сразу после октябрьского переворота и год от года парадоксально нараставшее вопреки, казалось бы, несомненным успехам советской власти…"

Парадоксальными результаты исследований Тимофеева предстают, во-первых, потому, что "теневая реальность" в них – это не только не "вторая экономика" или коррупция, но сама реальность, охватывающая общество в целом. Это законченная институциональная система (экономика, право, административные отношения и т. д.).

Во-вторых, потому что все многообразные виды "теневой" практики в их соотношении с коммунистической доктринальной нормой предстают в этих исследованиях не как негативный процесс, не как криминальное отклонение, а как явление вполне позитивное, как утверждение особой системы "теневого" права, которая постепенно смывала или, в философском плане, "снимала" коммунистическую доктрину.

На эту специфическую "позитивность коррупции" при коммунизме обратил внимание еще в 70-х годах один из крупнейших специалистов в сфере La longue durée русской ментальности французский историк Алэн Безансон. "Коррупция, – писал он – есть болезнь коммунизма, и потому в рамках противопоставления между "ними" и "нами", между партией и обществом, коррупция для последнего есть признак здоровья… Отношения между людьми вместо того, чтобы выливаться в искусственные формы идеологии, возвращаются на твердую почву реальности: личной выгоды; спора о том, что положено мне, что – тебе; сделки, заключаемой в результате соглашения между сторонами, пользующимися определенной автономией… Это возрождение общества, идущее окольным путем коррупции, может быть охарактеризовано в терминах экономики как возрождение рынка".

В общественном сознании "теневые" отношения вошли в обычный порядок жизни и потеряли чисто преступный смысл. Лесник утаивает несколько кубометров леса. Шофер такси некоторое время не включает счетчик и использует принадлежащий государству автомобиль в своих частных интересах. Портной, работающий в государственном ателье, использует помещение, оборудование, рабочее время для исполнения частных заказов.

Любой человек, вынужденно подчиняясь насилию, все-таки всегда имел "теневую" возможность приватизировать (в экономической практике) определенное количество общественной (в юридическом смысле) собственности и обратить ее к своей личной выгоде. В соответствии с местом в должностной сетке тракторист получал в свое распоряжение трактор, заведующий магазином – гастроном, директор завода – соответствующее производство, министр – отрасль народного хозяйства. То есть каждый – свой объем хозяйственной власти.

Изыскания созданного в РГГУ Центра по изучению нелегальной экономической деятельности значимы в том смысле, что они затрагивают не маргинальные стороны жизни общества, не какие-то внешние, "параллельные" явления, а самую ее сердцевину, суть. Каждый человек в советской и постсоветской России жил и живет одновременно в двух системах – в официальной и "теневой".

При этом если интеллигенция, правозащитники, пусть робко и почти всегда безрезультатно, но все-таки требовали от власти соблюдения действующих законов, то "простой" народ действовал иначе – он явочным порядком переставал считаться с теми официальными законами, которые противоречили здравому смыслу. И создавал свои "теневые" нормы права, свой "теневой" кодекс жизни, основанный не на юридических нормах, а на нормах здравого смысла и обычного права.

Здесь начинаются мои расхождения с основными выводами Льва Тимофеева.

Позитивность такого явления, как "теневые" отношения, он рассматривает не только как проявление здравого смысла, но и как его полное торжество. "И это была важнейшая, если вообще не окончательная победа здравого смысла над доктриной", – утверждает он.

При этом Тимофеев берет себе в союзники одного из самых авторитетных мыслителей современной России – Александра Солженицына. Он, по мнению Тимофеева, "главное, что увидел и что предъявил городу и миру": "…Народ в массе своей не участвует в казенной лжи, и это сегодня – главный признак его, позволяющий надеяться, что он не совершенно пуст от Бога, как упрекают его. Или, во всяком случае, сохранил невыжженное, невытоптанное в сердце место".

В этом я никак не могу согласиться с Л. Тимофеевым. И А. Солженицын, на мой взгляд, в смысле усиления аргументации ему не помощник, поскольку выдает желаемое за действительное.

Да, "теневые" отношения – проявление здравого смысла. Да, они далеко не всегда – криминал. Да, они – фактическое опровержение официальной доктрины.

Но то, что при всем этом именно они и есть позитивное и полное преодоление доктрины, – большой вопрос. И еще более сомнительно усматривать в вовлеченности всего народа в "теневые" отношения торжество его нравственной чистоты.

"Теневой кодекс жизни" формировался всегда на основе одновременного пребывания общества в двух состояниях, в каждом из которых действовали разные нормы.

Можно спорить, где эти нормы были нравственно чище. Но бесспорным остается сам факт пребывания человека сразу в двух разных измерениях, то есть факт неизбежного постоянного раздвоения личности. В том и в другом случаях человек вынужден лгать: себе самому, своим детям, всем окружающим.

Можно ли при этом сохранить твердые нравственные основания, не опустошить, не выхолостить душу?

Мне куда ближе и понятнее "теневые" отношения как социальная, экономическая, нравственная, правовая реальность. Да, я согласен, они не есть что-то маргинальное, можно даже сказать, они суть российского жизнеустройства – не только советского, но досоветского и уже продолжительного постсоветского времени.

На мой взгляд, они все это длительное время были признаком глубокой внутренней общественной болезни, а не показателем укорененной в народе способности к позитивной сопротивляемости воздействию извне – то разнонапряженному давлению сверху, то чужеродным внешним заимствованиям.

Почему в этом вопросе важно не сглаживать позиции в оценке "теневых" отношений, а, наоборот, до предельной ясности их сформулировать и противопоставить?

Потому что отношение к этой стороне российской реальности в нашем случае – не морализаторство, не поиск политического решения, а сфера рациональной научности, где не может быть компромисса. Потому что, сделав даже из очень важных и вполне обоснованных частных выводов относительно такой реальности сомнительные, а то и просто ошибочные общие заключения, мы – в стремлении корректировать живую историю к лучшему – в очередной раз можем продолжить движение в ложном направлении.

Различие позиций в данном случае можно представить следующим образом.

Первая позиция.

Становление и утверждение "теневой" реальности – "теневого" рынка, "теневой" экономики, "теневых" отношений – торжество здравого смысла, и они есть не что иное, как фактическое позитивное преодоление коммунистической доктрины на уровне экономической материальности и здравого смысла. Данный уровень – самый глубинный из тех, где формировалось самосознание общества. Здесь, на этом уровне, замешаны основные массы людей – самая что ни на есть народная толща нации.

Из двух других линий, по которым шло формирование самосознания и преодоление коммунистической доктрины, одна – нравственная – укреплялась с религией, другая – национальная – связана с историей отечества. Эти две линии сопротивления коммунизму всегда были на виду, они проходили главным образом через среду интеллигенции и диссидентов.

"Теневая" же "линия сопротивления" оставалась как бы незаметной и неосознанной, поскольку проходила не по основному руслу общественного развития, а по его обочине, да к тому же увязывалась, как правило, не с нормой такого развития, а с отклонением от него. А с началом "перестройки", когда "теневые" отношения проявились открыто, квазилегально, неожиданно для всех стало ясно: фактически все в России уже давно приватизировано, и рыночная экономика уж много лет как утвердилась.

Вторая позиция.

"Теневые" отношения действительно существовали давно, еще задолго до революции 1917 года, а к 90-м годам, на финише советской власти, они уже заполнили все поры российского общества. Эти отношения действительно утверждались и расширялись вопреки официальной коммунистической доктрине и явились фактическим ее опровержением.

Но вот преодолением ли?

Ведь та основа, на которой они формировались – здравый смысл и обычное право, – это базовые отличительные характеристики так называемых примитивных, традиционалистских обществ и преступных формирований, криминальных, воровских объединений. Перемещение "в тень" огромных пластов социальной реальности, а порой и всей основной социальной активности населения, невиданный в мировой практике отток из российского общества труда (преимущественно интеллектуального) и капитала, разрастающаяся, как ее определяет Тимофеев, "институциональная" коррупция – все это надо рассматривать как совокупный итог ставшего традиционным для России явления: раздвоения личности.

То есть как печальный итог все той же несвободы, тысячелетнего рабства. Следовательно, "теневые" отношения – не позитивное преодоление официальной доктрины, а воровской уход от нее: не к свободе, а "на волю".

По существу, это еще один способ, как, например, петровские реформы или Октябрьская революция, сохранения и продолжения тысячелетнего российского рабства.

Все "теневики", то есть практически целиком социально активное население России, потенциальные очередники – вслед за В. Гусинским – в Бутырку. Поскольку в обществе, которое сформировалось в советское и постсоветское время, все или обходят закон, или его нарушают, или делают что-то, законом не предусмотренное.

Все или не платят налоги, или берут взятки, или дают их.

Повсюду частная собственность, но – из-под полы. У каждого, как у таксиста, свой не включенный счетчик или, как у лесника, свое, не учтенное государством, бревно.

Социализация этого типа личностей происходила в советское время тоже весьма своеобразно. По мере постоянного увеличения количества таких людей создавались – по понятным причинам тайно, подпольно, – всевозможные "неформальные", незаконные объединения. По существу же росли, набирали силу, разветвлялись мафии так называемых "цеховиков", которые, когда пришло их время в 90-х, алчно бросились делить и приватизировать целые производственные отрасли.

Если придерживаться тезиса о "теневых" отношениях как о позитивном преодолении доктринальной коммунистической несвободы, мы никогда не поймем всей глубины и масштабности коррумпированности – в прямом и переносном смысле этого слова – всей жизни в современной России. Если придерживаться логики "преодоления", то надо петь славу всем бывшим "цеховикам" (как это часто теперь и происходит), представлять их героями, достойными почтения первопроходцами капитализма в бывшем СССР.

Но это и ошибочно, и небезобидно. "Цеховики", как правило, были обычными ворами. Они работали на ворованном сырье, воровски перевозили свою продукцию, воровски продавали, используя поддельные и фальшивые документы, по воровским законам делили между собой доходы.

То есть по всему социально-психологическому складу и нормам жизни они были не только выразителями здравого смысла и обычного права, но еще и преступниками, условия существования которых – укрывательство, обман, двойная бухгалтерия. Подобное возможно, если в таких объединениях все как один в производственно-сбытовой цепочке связаны круговой порукой, страхом утраты положения, а часто и жизни.

Вот почему к концу 90-х вместо одной "крыши" в виде КГБ Россия покрылась множеством "крыш", вместо одной мафии – КПСС с ее "вооруженным отрядом" – появилось множество мафий, действующих и по "властной вертикали", и по производственно-сбытовой горизонтали. Такое общество не может быть стабильным, оно всегда взрывоопасно и таит угрозу для личности.

В зависимости от того, какую из этих двух позиций взять за точку отсчета, вырисовываются два совершенно разных способа определения стратегии реформирования России.

Первый из них – простой. Стратегия "нулевого варианта" и субъективных импровизаций.

Она уже фактически и реализуется – хотя и без официального провозглашения, явочным порядком, как всегда. "Теневые" отношения как существующая реальность остаются. Вместе с зарубежными счетами "олигархов" и всех "новых русских", вместе с бартером и коррупцией, купленными депутатскими местами, с итогами приватизации "по Чубайсу".

И с Чечней.

Остается в силе утвержденный теперь в качестве закона обеими палатами Федерального Собрания указ В. Путина № 1 о гарантиях неприкосновенности Ельцину и его семье. В качестве перспективы провозглашается ликвидация "олигархов" как класса. Но с кого начать, в какой последовательности и в какие сроки их ликвидировать – решать будет Путин. Ведь не "брать" же, в самом деле, Романа Абрамовича, или Владимира Когана, или Александра Мамута. Каждый из них, по распространенному и аргументированному убеждению, конечно, "сукин сын"… Но ведь – "свой сукин сын".

Согласно такой стратегии, со временем, постепенно, "теневые" отношения следует узаконить, то есть реальность, утвердившуюся на основе здравого смысла и обычного права, надо превратить в реальность на основе современной юридической нормы и соответствующего законодательства.

Второй способ – сложный: стратегия продолжительного и основательного реформирования российского общества.

Главные компоненты этой стратегии многочисленны, разнообразны и, в общем-то, многим, кто всерьез это обдумывает, хорошо известны. Среди таких составляющих – искоренение привилегий, демонополизация, введение общих, равных для всех правил, прозрачность в обществе, в бизнесе, в государстве и т. д. Подобные меры довольно полно представлены, например, в материалах Центра стратегических разработок Германа Грефа.

Выделим то, что в наибольшей степени соотносится с предметом настоящей книги – с обеспечением гарантий общественной стабильности.

Прежде всего необходимо предварительно осознать, что преодоление "теневых" отношений и, в частности, борьба с воздвигнутым на их основании "олигархическим" капитализмом предполагает длительный социально-экономический, а не просто и не только уголовный процесс. Чтобы успешно включиться в него, власти надо еще доказать, что она имеет моральное право на уголовные преследования в отношении коррупционеров и предпринимателей-"приятелей", что они – власть и коррупционеры – социальные противники, а не криминальные конкуренты.

Без этого любое заведенное уголовное "дело" (Гусинского, Березовского, Быкова…) сразу же обернется "делом" Путина. Медиа-магнат и президент предстанут без указанного предварительного условия подельниками, которые оказались по разные стороны барьера на одном и том же политическом и юридическом процессе. А борьба с "олигархами" превратится в серию "специальных" операций по обезвреживанию очередного "врага". И снова все пойдет по проторенной дороге: манипуляций не столько сознанием народа, сколько предрассудками, которыми травмированы "население", "толпа".

Похоже, так оно и происходит. Среди проведенных президентом Путиным уже за короткое время "специальных" операций числятся: "борьба с террористами" в Чечне после страшных и странных взрывов в Буйнакске, Москве и Волгограде; шитое белыми нитками "дело" А. Бабицкого; "зачистка" с телеэкранов всех конкурентов "партии власти" во время парламентских и президентских выборов; урезание реальной власти губернаторов как политических (экономических, криминальных…) конкурентов посредством разделения России на семь частей и реформы Совета Федерации; прокурорский "наезд" на "Норильский никель"; весьма темная история с поездкой в США арестованного там П. Бородина, совершенной явно с ведома и по рекомендации если не самого президента, то российских "спецслужб"…

Администрация оттачивает определенный метод мышления и "нового" типа властвования. Это – вера во всесилие всевозможных "политических технологий", засекреченных и скрытых от общества манипулятивных приемов и ходов и прочего – "черного" PR'а и гэбэшной властной алхимии...

В конечном счете – насаждение в обществе страха.

Вот пример не из самых мелких. Бывший губернатор Курской области Александр Руцкой, он же первый и последний вице-президент России, который в октябре 1993 года поддержал Верховный Совет против первого российского президента Б. Ельцина и отсидел – до амнистии – несколько месяцев в Бутырской тюрьме. Осенью 2000 года Кремль решил, что Руцкой ему надоел. Руцкого не "сняли" в нормальном выборном процессе, а предъявили почти те же "двенадцать чемоданов компромата", которыми он в свое время пытался запугать Ельцина. Про коррупцию в Курске при Руцком рассказывают легенды, но характерен способ "снятия": не суд, не выборы, а "нормальный" чекистский шантаж.

Все это укладывается на подготовленную веками русскую почву:

Из чего твой панцирь, черепаха?

Я спросил и получил ответ:

Он из мной накопленного страха,

Ничего на свете крепче нет…

(Василий Гроссман)

Снова идет проверка общественного мнения на готовность к репрессиям. И большинство нашего населения, за исключением части "элит", к ним, кажется, готово. Лучше сразу, одним махом – против всех "кровопийц-олигархов" и прочих "прислужников империализма", – чем когда-то и за какие-то реформы. Трудом праведным не наживешь палат каменных.

Вот что означает различие двух позиций в подходе к проблеме "теневых" отношений.

Главное же, что должно бы фигурировать в долгосрочной стратегии реформирования России, – преодоление (на основе формирования средних слоев) социальной поляризации общества, которая достигла в последнее время крайних пределов.

Отмечу, однако, что и в указанных разработках Грефа эта составляющая представлена лишь на равных среди прочих, но не как задача первейшей и долговременной значимости, не как категория системообразующая и в ближайшей, и в долгосрочной перспективе.

Хаос в душах.

Он из наложения тысячелетнего российского рабства на современный мировой контекст. Он из несовременности современной России. Преодолеть его можно лишь тогда, когда основой общества станет свободная, экономически независимая личность. А к ней, как показывает мировая история, очень продолжительный и трудный путь.

Обвал советского государства и коммунистической государственности в России

Он начался с развала КПСС при Горбачеве и завершился приватизацией власти при Ельцине.

Но и эти события, сами по себе грандиозные, были – надо подчеркнуть – вторичными. Они как знаки, за которыми таится нечто большее, нежели то, что они призваны символизировать.

И это "нечто" – окончание исторического социализма.

В первой половине 80-х годов "начало конца" предстало как кризис власти. Несмотря на его глубину и, как теперь принято в таких случаях говорить, структурный характер, на поверхности все оставалось еще тихо и спокойно.

Не было ни забастовок, ни манифестаций протеста, ни даже намеков на возможность чего-то вроде дворцового переворота. На смену одному умиравшему генсеку приходил другой, колбаса за два двадцать еще была, народ, как всегда, "безмолвствовал".

И все-таки дыхание надвигающегося тектонического сдвига уже ощущалось. Оно исходило из самых глубин социалистического устройства. Люди во все больших количествах стали высвобождаться из-под непосредственного влияния власти. Не демонстративно, нет, без заявления протеста, чаще всего даже без осмысленной мотивировки подобного высвобождения для себя. Так, самотеком, не прощаясь, передвигались с более освещенных участков социально-экономической активности в "затемненные", для "властной вертикали" трудно досягаемые – огороды, рынки, "шабашки", склады, лесозаготовки, пункты приема стеклотары, прогулы, незаконное использование государственных средств, "нетрудовые доходы", злоупотребления с целью личной наживы, приписки, усушки.

То же самое – нерассуждающая оппозиция общества по отношению к власти – нашло свое выражение в быту ("политические" анекдоты, беспробудное пьянство), в искусстве (расползавшийся абстракционизм, тупые песенки про "Черного кота" и про "Эх, Андрюшу"), в общественной жизни (скучные партсобрания, оплачиваемая отгулами массовость "от столба и до столба" на встречах приезжавших в СССР иностранных деятелей) и т. д. и т. п.

Власти не просто слышали негромогласный ропот народной массы, но, безусловно, догадывались о его истинных причинах. Однако поначалу, боясь признать даже перед самими собой эти причины, пытались заглушить его привычными мерами: "железной рукой", ужесточением дисциплины, репрессиями.

Но на полномасштабный, "по-сталински", террор сил у режима уже не осталось.

Надо было одновременно: вести войну в Афганистане; удерживать расползающийся "социалистический лагерь", особенно Польшу и Венгрию; поддерживать нарождающиеся "социализмы" в Африке; "дружить" с Кубой; да плюс ко всему этому обеспечивать военный паритет с США на уровне "звездных войн". Многовато получалось...

Поэтому Андропов, ограничиваясь в этом плане полумерами, дал указание на весь Советский Союз ловить прогульщиков по всем скверам, пивным и парикмахерским. Как уже говорилось выше, изобрел "психушки" для диссидентов.

Не помогло.

Потом прогремели громкие "дела": "хлопковое" в Узбекистане и "медуновское" в Краснодаре, призванные покончить с массовыми случаями хищений, приписок, злоупотреблений, извращений "ленинских норм подбора кадров", и т. д. и т. п… В Узбекистане за все эти безобразия Вахиб Усманов – министр хлопкообрабатывающей промышленности – был расстрелян, заменено 90,4 % номенклатуры ЦК КПСС и 76 % номенклатуры ЦК компартии Узбекистана. Провели еще несколько показательных "прополок сорняков" по всему Советскому Союзу.

Не помогло.

Начиная с 80-х годов, поочередно рассматривались и практиковались и другие, даже хирургические, радикальные, с позиций власти, меры. Чтобы избавиться от потребительского дефицита и тем самым поубавить народное недовольство, решили освободить от жесткой регламентации экономические отношения, но при этом сохранить за собой господствующие высоты в политике и идеологии. Это было характерно для "краткосрочного" Андропова и особенно для раннего Горбачева. Временные трудовые коллективы, аренда производственных участков и цехов на предприятиях, кооперативы, общества со смешанным капиталом...

Не помогло.

Тогда решились на крайнюю меру, чтобы сохранить за собой власть: пожертвовать доктринальной девственностью и поделиться политической монополией. Что-то вроде усеченного компромисса с обществом. В этом весь тогдашний Горбачев с его "плюрализмом", "новым мышлением", "гласностью" и "перестройкой". Но в то же время – и с кровавыми массовыми расправами в Баку, Тбилиси и Вильнюсе.

В конце концов не удалось и это.

Однако "процесс пошел", и воспроизвести самые его "судьбоносные" вехи поучительно. Тем более, что таких шагов, на которые власть пошла во имя самосохранения и которые стали роковыми для КПСС, а через нее и для государства, было всего два: "гласность" и превращение партии и партийных органов в субъекты хозяйственной деятельности.

"Гласность" почти мгновенно вышла из дозволенных берегов, разлилась в половодье и достигла масштабов свободного доступа к информации. За сталинскими репрессиями быстро разглядели ленинские, а за теми и другими усмотрели и нечто более существенное – изначальную преступность всего советского режима.

Партия и власть стремительно утрачивали даже видимую легитимность. Официальная коммунистическая доктрина в считанные дни предстала в глазах миллионов людей утопией и ложью, а партия, которая олицетворяла эту доктрину, лишившись стержня, сразу обмякла и скособочилась. Люди быстро научились обретать собственное зрение, перестали воспринимать происходящее исключительно глазами партии.

Не стало путеводной звезды. А с нею пропала – не только у отдельных личностей, но и у всевозможных хозяйственных и административных организаций – всякая нужда в "руководящей и направляющей" (роли КПСС). Появилась возможность для самостоятельности во всем.

Горбачевская "гласность", перерастая в свободу информации, лишь попутно, хотя и роковым образом, коснулась судьбы КПСС и предопределила ее окончательный развал. Теперь можно посмотреть, как уже развалившаяся и разлагающаяся партия разрушала советскую власть вообще и конкретную форму государственности в частности.

Те же 80-е годы ознаменовались и так называемой "дикой приватизацией". У этого явления в целом – приватизации – будет потом, уже в 90-е годы, еще много других этапов, периодов и разных форм. Данный первоначальный шаг в сторону разгосударствления собственности, конечно, по размаху и количественным характеристикам просто меркнет по сравнению с таким, например, грандиозным "свершением" второй половины 90-х, как рассмотренные выше залоговые аукционы. Однако принципиально, с точки зрения выработки механизма окончательного угробления исторического, или реального, социализма, он занимает особое место.

В конце 80-х годов в тогда еще советской печати прокатилась волна публикаций об аферах с государственными дачами, принадлежавшими высокопоставленным чиновникам.

Закреплялись они за партийными и государственными руководителями по должности, условно, а следовательно, временно, на срок исполнения ими определенных функций и пребывания на соответствующем месте во властной Пирамиде. То есть это была одна из многочисленных привилегий советской бюрократии. Но привилегия особенная. Она служила чем-то вроде отличительного, фирменного знака, по которому безошибочно прочитывалась не конкретная должность ее обладателя, но та ступень, которую он занимал в официальной иерархии (как во времена "культурной революции" в Китае фирменный знак, по которому прочитывалось положение в партийной иерархии, определялся количеством авторучек в нагрудном кармане кителя).

С продвижением по этим ступеням вверх (очень редко, в исключительных случаях, вниз) чиновнику меняли и дачу. Чем выше должность, тем престижнее расположение дачи: ближе к центру города, живописный участок на берегу реки, нередко в местах бывших дворянских усадеб (а то и бывшей собственности царского двора); тем роскошнее особняк, больше дачной земли за забором, многочисленнее и разнообразнее оплачиваемая государством прислуга.

Массовая "приватизация" этих дач началась, когда устои социализма зашатались, когда даже генеральные секретари заговорили о допустимости некоторых веяний свободы.

Многомиллионному чиновному люду, в том числе и самому высокопоставленному советскому начальству, тоже захотелось – каждому персонально – отведать вкус свободы, но, желательно, так, чтобы при этом не потерять все "старорежимное" целиком. Они хотели уйти от номенклатурной зависимости, прихватив с собой бывшие номенклатурные привилегии. Пусть не все, но хотя бы самые-самые знаковые. Дачи, естественно, попались под руку первыми. Как в свое время для дворян крестьяне, с которыми получил из рук Екатерины II автономию от власти привилегированный тогда слой общества…

Дачи и землю приобретали в частную собственность, разумеется, не по рыночной стоимости. Откуда ей тогда было и взяться при отсутствии рынка? Основанием для оплаты за приобретение недвижимости была не реальная рыночная цена и не закон, регулирующий само свершение акта "купли-продажи", пусть по сугубо символической цене. Основанием было разрешение какой-то – юридически нигде не зафиксировано, какой именно – чиновной инстанции, а то и вообще какой-то начальствующей в данный момент личности на приобретение фактически в собственность бывшей привилегии – недвижимости и земли.

Речь в данном случае идет не о разнице между реальной рыночной ценой недвижимости и земли и суммой символической платы за них. Хотя, если перемножить многие миллионы чиновников во всем СССР на многомиллионную реальную стоимость всех дач по его необъятным просторам, то совокупная сумма – воспользуюсь самой безобидной формулировкой – "извлечений" из бюджета будет исчисляться многими миллиардами долларов.

Даже беззаконие, сопровождаемое и учреждаемое такого рода "приватизацией", отходит на второй план на фоне еще более важного. На самом деле вся наша история соткана из беззаконий куда более заметных, чем приобретения каких-то там злосчастных дач.

Речь идет о порче идеи.

И об отступлении от многовековой социально-государственной русской практики на основе этой идеи, перманентной практики, из-за которой даже такое эпохальное событие, как Великая Октябрьская революция, "не тянет" на роль грани между прошлым и будущем.

Привилегии – это наша ордынская отметина. Они всегда представляли собой собственность-благо, собственность-функцию. "Вставшую на дыбы собственность" из-за того, что она не мыслилась сама по себе, в свободном сопряжении с личностью, в отрыве личности от государственной должности, от места в Пирамиде русской власти.

И тут вдруг "заземление" этой "вздыбленной" собственности. Бери и за символическую цену владей, пользуйся, распоряжайся. К государству ты вообще можешь не иметь никакого отношения.

Это и есть начало расчленения нерасчлененности государства и собственности, личности и должности, проделанного в 80-е годы при прямом участии и под эгидой КПСС.

Но лиха беда почин: есть дыра, будет и прореха.

Прореха образовалась с фактическим превращением КПСС, ее органов и организаций в юридических агентов хозяйственно-финансовой деятельности на основе частного и смешанного частно-государственного предпринимательства.

В 1990 году на страницах печати, на съезде народных депутатов СССР разгорелся на всю страну скандал: в порт Новороссийск пришел груз, предназначенный для продажи его за границей. Грузом оказались танки, полностью укомплектованные и оснащенные боевые машины, состоявшие тогда на вооружении Советской Армии.

По чьему распоряжению следовал груз? Кто мог разрешить распродажу могущества державы?

Обстановка нагнеталась, дело передали в прокуратуру. Им занимался Комитет партийного контроля при ЦК КПСС… До тех пор, пока не выяснилось, что отправителем и распорядителем груза является некое государственно-кооперативное предприятие АНТ, за которым, как вскоре тоже стало ясно, стояли… "руководители Партии и Правительства", член политбюро, секретарь ЦК КПСС Егор Лигачев, премьер-министр СССР Николай Рыжков и другие.

Деятельность АНТ, включая безлицензионный экспорт, оказалась санкционирована правительственными решениями, функционировало объединение по правилам закрытого государственного предприятия. Здесь имелась даже своя первичная партийная организация: только в московских подразделениях АНТ на партийном учете состояло 110 членов КПСС.

А вело объединение посреднические и торгово-закупочные операции так, чтобы было выгодно и частным лицам, и партийно-государственным структурам. Номенклатурные работники выступали одновременно и как представители партии и власти, и как частные предприниматели, участвующие в прибылях.

Принципиальная схема разгосударствления и приватизации, таким образом, разработана еще до Гайдара и Чубайса. Она прописана, скажем, в законе "Об основных началах разгосударствления и приватизации предприятий", который был принят незадолго до крушения коммунистического режима в 1991 году.

А этому закону в свою очередь предшествовало брожение партийных умов, которое зафиксировано, в частности, в одном документе, текст которого следовало бы вынести на обложку книги-эпопеи с названием "КПСС – вдохновитель и организатор бандитского капитализма". Документ именуется "О неотложных мерах по организации коммерческой и внешнеэкономической деятельности партии" [111] .

Цитирую:

"Значительная часть находящегося в распоряжении партии имущества остается юридически незащищенной /…/ Как свидетельствуют уроки компартий Восточной Европы, непринятие своевременных мер по оформлению партийного имущества применительно к требованиям коммерческой работы и включению его в нормальный хозяйственный оборот, особенно в условиях перехода к рынку, неминуемо грозит тяжелыми последствиями для партии". Дальше формулируется задача: "Потребуется соблюдение разумной конфиденциальности и использования в ряде случаев анонимных форм, маскирующих прямые выходы КПСС. Конечная цель, по-видимому, будет состоять в том, чтобы наряду с "коммерциализацией" имеющейся в наличии партийной собственности планомерно создавать структуры "невидимой" партийной экономики, к работе с которой будет допущен узкий круг лиц, определяемый Генеральным секретарем ЦК КПСС или его секретарем".

Затем следует перечень "неотложных мер":

"… Подготовить предложения о создании каких-то новых "промежуточных" хозяйственных структур (фонды, ассоциации и т. п.), которые при минимально видимых связях с ЦК КПСС могли бы стать центрами формирования невидимой партийной экономики;

– безотлагательно приступить к подготовке предложений об использовании анонимных форм, маскирующих прямые выходы на КПСС, в развертывании коммерческой и внешнеэкономической деятельности партии;

– рассмотреть вопрос о создании контролируемого ЦК КПСС банка с правом ведения валютных операций, об участии партии своими валютными ресурсами в капитале оперирующих в международном масштабе фирм, контролируемых хозяйственными организациями друзей [112] [*]. Для обеспечения внешнеэкономической деятельности следовало бы также безотлагательно начать аккумуляцию на отдельном счете КПСС партийных взносов загранучреждений;

– провести консультации с Госснабом СССР по вопросу об использовании для внешнеэкономического сотрудничества партии советского имущества, остающегося после вывода советских войск из Чехословакии, Венгрии, ГДР".

То есть существовали планы заведомо противоправной, нелегальной экономической, хозяйственной, финансовой деятельности. Планировались в качестве юридических лиц, под видом государственных, партийные производственные организации закрытого типа. Планировались массовые экономические преступления точно так же, как до того планировались массовые репрессии. Сущность режима как бы выворачивалась наизнанку и обнажалась окончательно.

Планы не только вынашивались, но и реализовались еще правящей партией, и в этих реализациях осознанная, планомерная преступность материализовалась в потрясающих любое воображение масштабах. Уже тогда было создано Хозяйственное управление делами ЦК КПСС, которое потом разрастется и получит имя собственное "Империя Бородина". В нем функционировали не просто отдельные предприятия, но целые отрасли добывающей и обрабатывающей промышленности с сотнями тысяч работников, с огромными потоками официально не учтенной продукции. Бородин стал "олигархом № 1" постсоветской России ельцинского периода.

К началу 90-х годов только в Российской Федерации существовали сотни предприятий со смешанным капиталом, и все они, как и десятки банков типа "ОНЭКСИМ", "Альфа", "Агро", как и различные фирмы за рубежом, создавались на средства КПСС и ею полностью контролировались.

Здесь снова, как и в случае с дачами, суть проблемы не в том даже, что высокопоставленные чиновники из КПСС, правительства и КГБ не просто оказались втянутыми во всевозможные грязные аферы, но, напротив, сами инициировали перекачку партийно-государственных средств в частные, в том числе собственные карманы. Иными словами, справедливости ради надо повторить: разграбление государства начали не "демократы во главе с Ельциным". Последние тоже, конечно, оставили свой след в истории, немало поспособствовали строительству "бандитского" капитализма в России. Но начинали все-таки не они, а самые что ни на есть ортодоксальные коммунисты из политбюро и ЦК КПСС.

Но и в данном случае главное – порча идеи.

Партия не могла стать одним из агентов финансово-хозяйственной и торговой деятельности, поскольку при этом естественно подразумевается наличие равных контрагентов. С ними пришлось бы строить отношения по горизонтали.

А для такой роли требовалась совершенно иная партия, скорее даже другая организация, не КПСС. Для этого не годилась существовавшая весь советский период партия, которая по своей сути и призванию, хотя именуется партией – от латинского pars (partis) (часть, группа), – отнюдь не была частью чего-то, одним из многих других субъектов общественного организма.

С позиций реального положения в обществе, в государственном устройстве, в хозяйственно-административной деятельности ВКП(б)/КПСС могла быть и была "всё": со своей стратегией, с "принципом демократического централизма", с "ленинскими нормами подбора и расстановки кадров…" "Всё", вбиравшее в себя, подчинявшее себе и растекавшееся по всему телу государственной, хозяйственной и любой иной активности.

Сталин не зря именовал правящую партию "стоящей как утес". Разумеется, он при этом имел в виду не одинокое возвышение на государственных просторах. Под утесом мыслился СССР, а партия в нем как "всё": душа, фундамент и каркас этого сооружения.

Изменение сути партии посредством "гласности", "приватизации" номенклатурных привилегий, превращение ее в один из субъектов хозяйствования приобрело значение факторов, окончательно добивших исторически обреченную КПСС.

Таким образом, осуществленная в 90-х годах широкомасштабная приватизация собственности, предоставление самостоятельности регионам – "берите, сколько сможете переварить" – фактически обернулись (с учетом сказанного выше, надеюсь, понятно, что по-другому не могло и быть) приватизацией государственной власти.

Номенклатура – без номенклатурной иерархии и вне властной Пирамиды, но с бывшими привилегиями в частной собственности.

Директора предприятий – с государственными средствами на счетах, с правом начислять с них свою личную прибыль, осуществлять по своему усмотрению безлицензионный экспорт и международные бартерные операции, и в то же время с правом на коммерческую тайну и без фиксированных обязательств перед государством.

Губернаторы – полновластные хозяева территорий, получили право открывать свои представительства за рубежом, сохранили, по существу, за собой статус секретарей обкомов, но без отчетности, как в былые времена, "снизу доверху", без сбора дани в пользу "хана" (республиканского ЦК) и без всевидящего ока ЦК КПСС и политбюро.

Фактически, такая "приватизация власти" в горбачевско-ельцинский период и подвела черту под определенным типом русской государственности. В этом типе объединились синтез и непрерывность, а сутью стало ордынско-имперское самодержавие в коммунистическом обрамлении.

В 90-е годы разрушение государственности достигло предела. С 1993 года – то есть с момента принятия Конституции Российской Федерации – области, края и республики издали более 75 тысяч (!) нормативных актов, противоречащих Конституции и федеральным законам. Размеры нарушений федеральных норм на практике стали фантастическими. Большинство органов местной власти не заявляют хотя бы о намерении привести неправомерные акты в соответствие с федеральными нормами. Даже прямые предписания Генеральной прокуратуры, обязывающие местных начальников с бόльшим уважением относиться к законам, принятым "Центром", попросту игнорируют [113] [*].

В этом смысле все происходящее в России в последнее время Владимир Путин квалифицировал определенно и кратко, как и положено главе государства: "У нас еще нет, – сказал он, – полноценного федеративного государства… У нас создано децентрализованное государство".

Куда же он намерен выруливать из этого состояния?

Путинское переустройство Государства Российского

Необходимость серьезного административно-территориального (а лучше все-таки сказать – национально-государственного) реформирования России, особенно с учетом сказанного выше о фактической глубине ее развала, сомнений не вызывает.

Можно было бы дискутировать об общей направленности такого реформирования, его поэтапности, о тех или иных конкретных мерах, намеченных или уже осуществляемых президентом Путиным. Среди последних – ликвидация Совета Федерации в том виде, в котором он действовал до сих пор, образование рядом с ним Государственного Совета, формирование на территории России семи округов – более крупных образований по сравнению с нынешними субъектами федерации, преобразование местного самоуправления, а в перспективе – преобразование Думы.

Но большой охоты спорить по этим конкретным мерам нет и не будет до тех пор, пока остаются в тени сам стратегический вектор и конечная цель этого реформирования – зачем?

Чего мы хотим добиться? Что все это даст будущей России?

Признать исчерпывающими или хотя бы достаточными ответы Путина на эти вопросы: "укрепление властной вертикали", "преодоление децентрализации", – значит снова всего-навсего подменить проблему целей проблемой средств.

"Властная вертикаль" – для "централизации". А она зачем? И так далее, как в сказке про белого бычка.

Чтобы хоть как-то для начала прояснить, какие могут быть заковырки с нерешенной и непроясненной проблемой "цели и средств" в государственном строительстве, сошлюсь на наиболее важные, веховые, так сказать, преобразования нашего государства за советское время.

Впервые после прихода к власти большевиков вопрос о государственном устройстве остро встал в 1922 году, на момент образования СССР. Тогда были в очередной раз покорены народы Средней Азии, Северного Кавказа, Закавказья и Украины и предстояло законодательно решить проблему их взаимоотношений с Россией. Здесь позиции заинтересованных сторон сильно разошлись. Наиболее важными и даже, можно сказать, противоположными оказались два способа решения проблемы.

Один из них, совсем уже, казалось, подготовленный к окончательному принятию, разрабатывал и реализовывал – из-за отсутствия по болезни Ленина – бывший в то время генеральным секретарем РКП(б) Сталин. Он намеревался решить национально-государственный вопрос так, чтобы все вновь завоеванные государства, – а среди них были республики, ханства, эмираты – вошли в РСФСР на правах автономий. Доказывал и отстаивал Сталин свою позицию по-русски, хоть он и грузин, с помощью привычного на Руси аргумента – кулака [114] [*]. Совсем как у цитированного Салтыкова-Щедрина: "Вот тебе резон!.."

Цель Сталина – беспрекословное подчинение власти большевиков всех присоединенных к России народов. Средство – унитарное, централизованное русское государство с предоставлением входящим в него другим этносам автономий.

Ленин на фоне мордобоя Серго и имперских амбиций Сталина выглядит почти настоящим демократом. Выйдя ненадолго из болезни, он убеждал всех, искавших оптимальное решение национально-государственного устройства, что все страны, образующие "Советские Штаты", должны объединиться добровольно, а само это объединение должно стать Союзом равноправных государств.

Ленин сознавал взрывоопасность унитарного устройства многонационального государства, усматривал в таком решении будущий "национальный Кронштадт", то есть неизбежное выступление против советской власти по национальным причинам. Видел он и то, что строительство союзного государства станет делом уже сложившегося к 1922 году советского бюрократического аппарата, "делом великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ". В этих условиях, по мнению Ленина, все, что угодно – даже право выхода из Союза – превратится в простую бумажку, прикрывающую великодержавный произвол русского держиморды.

Но в этих справедливых наблюдениях была далеко еще не вся правда Ленина.

Национальный вопрос, как и государственное устройство вообще, он не представлял в качестве самостоятельного. Любая проблема подчинялась претворению в жизнь социалистической идеи, единой не только на пространстве будущего государственного объединения, но и для всего мира. Он думал, как бы получше, посправедливее объединить всех, чтобы это единство продержалось как можно дольше для реализации – на основе классовой солидарности – мировой пролетарской революции. То есть догмы – одной-единственной на всех – "социалистического обобществления".

Будь ты чуваш, армянин, туркмен, русский или якут, тебе наперед уготовлено определенное в теории единообразное общественное, экономическое и социальное устройство. Независимо от того, где ты находишься, в какой климатической, культурной среде, в какой эпохе по Большому времени ты живешь.

Сплошная утюжка сотен миллионов человеческих жизней.

Так уже в проекте закладывалась кровь. Большая кровь. Но это была не цель, это станет неизбежным следствием реализации ленинского проекта.

Целью же Ленина была мировая революция, а союзное устройство – средство подольше, до самой этой революции удержаться у власти, отвести момент взрыва и уничтожения советского строя изнутри государства. Разница со сталинским проектом, как это видно, существенная, но не сущностная.

Для Сталина – власть во имя власти, для Ленина – власть во имя мировой революции. А для обоих: национально-государственное устройство как таковое – лишь средство достижения какой-то более "возвышенной и сокровенной" цели.

Здесь и лежат глубинные основания развала СССР. На его обустройство так и не хватило ни времени, ни желания, ни ума. Сооружение воздвигли, а можно ли в нем жить – не подумали. Формально созданный монстр был союзом государств, фактически – унитарной многонациональной империей.

В конце 80-х – начале 90-х годов, когда неизбежность развала СССР сделалась очевидной, проблема "цели и средств" в деле преобразования государства снова приобрела максимальную остроту. И хотя выглядела она теперь совсем по-другому, чем в 1922 году, некоторые весьма схожие мотивы с теми, казалось бы, навсегда канувшими в Лету событиями, отчетливо прослеживаются.

Горбачев во что бы то ни стало хотел сохранить Советский Союз именно как единое союзное государство. А средства достижения этой цели он видел и в устрашительных "силовых" "наездах" на несговорчивые столицы союзных республик: Баку, Вильнюс, Тбилиси, – и в новоогаревских играх, где он надеялся переговорить и перехитрить руководителей этих республик.

Его противники – почти все руководители союзных республик и поддерживающее их население (правда, поддерживающее с разной степенью активности) в качестве главной цели добивались выхода из СССР, а средство достижения этой цели видели – для начала – в достижении большей (и прежде всего экономической) самостоятельности и в преобразовании СССР из "союзного государства" в союз государств.

Противниками Горбачева оказались как ближайшее его окружение – почти все члены политбюро, – так и более отдаленное: руководители "силовых структур" и большая часть всей советской номенклатуры.

Они были, конечно, как и Горбачев, за сохранение единого союзного государства и, разумеется, своего номенклатурного положения в нем. Но им не нравились нерешительность и неэффективность Горбачева, а средством достижения своей цели – сохранения номенклатурного положения – они сочли давление на Горбачева, подталкивание его к более решительным действиям против сепаратистов и всех, кто был на стороне сепаратистов.

И здесь, по части тех, кто воцарился на троне, в отношении своих предшественников, русская история весьма поучительна. Достаточно хотя бы вспомнить расправу опричников царя Ивана Грозного с боярами.

Однако воистину прав был и уж совсем во всем решительный Иосиф Сталин, когда и хвалил, и упрекал этого своего любимого русского царя: правильно и хорошо поступал Иван, когда уничтожал боярские кланы, но был не прав и допустил грубую ошибку в том, что уничтожил не всех.

Примерно в том же упрекал, как известно, и Ленин парижских коммунаров: слишком нерешительными они были в отношении врагов, не умели применить, как следовало, силу для своей защиты.

Горбачев не учел горький опыт и полезные уроки ушедших вождей: надо было вырезать всю сталинскую номенклатуру – решительно и под корень. Не решился. Почему, как известно, и пострадал.

И тогда снова разгорелся острый конфликт в связи с государственным устройством – уже на исходе СССР.

А результат?

ГКЧП, возвышение Ельцина, последовавшее одно за другим провозглашения независимости союзными республиками. И снова вместо конструктивного государственного строительства – крушение. На сей раз крушение СССР как второй по военной мощи державы мира, причем в худшей из всех возможных форм – как хаотический развал.

Но последнюю точку в истории Советского Союза поставили все-таки Беловежские соглашения. Здесь главным героем – но не причиной окончания этой истории, а именно, как в драме, героем – стал, безусловно, Ельцин.

Его целью было безраздельное единовластие в России, а средство достижения цели он усмотрел в избавлении от союзных органов власти и той части советской номенклатуры, которая на момент заключения соглашений не успела еще переметнуться на его сторону как на сторону заявившего уже о себе российского вождя.

И снова, как во всех предыдущих случаях преобразования Государства Российского, провозглашенные цели были одни, в данном случае – независимость России. Подспудные цели, они же теперь и средства, совсем иные – ликвидация союзных органов власти вместе с их номенклатурой.

А собственно государственное строительство-то так и не началось. На обустройство России ни времени, ни хотения и теперь не нашлось. Все были по горло заняты думами о себе самих.

Это и есть повторяющийся мотив во всей истории государственного строительства при советской – а позднее и постсоветской – власти.

Сегодня, в свете исторического опыта, можно снова вернуться к вопросу о "цели и средствах" в государственных преобразованиях Путина.

Выше я сказал: ни "усиление властной вертикали", ни "централизация" не исчерпывают проблему цели, потому что и после провозглашения этих задач остается вопрос – "А зачем?.."

Если даже эти задачи воспринимать как средства достижения некой цели, то и в таком случае населению России хотелось бы знать, чего же, главным образом, хотела бы добиться нынешняя власть, например в экономической сфере. Едва ли кто-то сомневается в том, что общий и прочный экономический фундамент – одновременно суть и основа государственного строительства.

Но именно здесь, по самым острым и трудноразрешимым вопросам – полная тишина и загадочность. Они и настораживают, и вынуждают с подозрением воспринимать любые действия властей.

Некоторые из наиболее важных вопросов в отношении, например, порядков проведенной приватизации и последующих действий "олигархов" я сформулировал выше. Прозвучавшие на эту же тему слова Путина о том, что пересмотра итогов приватизации и "атаки на бизнес" не будет, лишь умножили недоумения в обществе.

Надо же хотя бы как-то (а лучше, конечно, вразумительно) объяснить, скажем, уже осуществленные многочисленные "наезды" на самых крупных "олигархов", как и внезапно возбужденные и сразу же прекращенные уголовные дала. Почему все это произошло?

И самое главное.

Если пересмотра итогов приватизации и "атаки на бизнес" не будет, то что же будет?

Например, с палладием в отвалах "Норильского никеля"? Или с 70 % акций на весь российский алюминий у Абрамовича? И десятки других такого же калибра вопросов, от ответов на которые в конце концов уйти не удастся, если управлять страной не как всегда, по-русски: "Вот тебе резон!..", а на основе согласия, по-современному.

А как будут строить отношения субъекты-доноры, которых у нас не то восемь, не то семь, и все остальные, которых около восьмидесяти и которые дотационные?

Может быть, "властная вертикаль" в представлениях президента как-то соотносится, скажем, с проблемой дисбаланса местных бюджетов, когда на 16,6 миллиона человек, проживающих в Москве, Санкт-Петербурге и Самаре, приходится денег в четыре раза больше, чем на двенадцать регионов, переживающих депрессию и имеющих такое же по численности население?

Или, может быть, только с помощью "централизации", и уж никак иначе, можно искоренить порочную практику финансирования субъектов федерации в зависимости от личных симпатий? Как, например, объяснить, что в 1998 году из 76 регионов, имеющих право на получение трансфертов, два получили меньше половины предусмотренного бюджетом, а 14 – намного больше положенного?

Что будет с так называемыми "моногородами" вместе с их населением, которые десятилетия специализировались исключительно на военном производстве? Что вообще будет с такой махиной, как ВПК [115] [*], где "моногорода" составляли лишь малую толику? Как распорядится "сильная вертикаль" в решении советских проблем русского Заполярья? Ведь там, помимо всего прочего, больше десятка городов-стотысячников. Что будет с ними? Прокормим из бюджета? А гигантский всепожирающий советский остров почти во всю Россию под названием АПК?

Или какая такая "вертикаль" нужна для того, чтобы прибыль от экспорта российской нефти шла бы в основном не в карманы Алекперову, Абрамовичу, Березовскому, Ходорковскому, Хуцириеву, Фридману, Шафранику, а, например, на социальную компоненту в российском бюджете? Сейчас все нефтяные компании получают чистой прибыли по 11–12 долларов за экспорт барреля нефти, а налог платят так, как будто прибыль составляет 3–5 долларов. Россия экспортирует около 130 млн тонн нефти в год. По экспертным оценкам, только по нефти частным лицам таким образом уходят ежегодно порядка 7 млрд долларов.

Больше, чем сумма пенсий, получаемых в России.

Знают об этом все, включая Путина.

Вопрос: почему не принимается предложение первого заместителя министра финансов Сергея Шаталова?

"При экспорте мы должны перестать смотреть на те фиктивные суммы, которые декларируют экспортеры. Надо принять закон, по которому мы будем начислять налог на прибыль не по заявленной в контракте цене, а по рыночной, то есть биржевой, как это делается во всем мире".

Все это можно было осуществить давным-давно, еще до того, как появились разнообразные Slavneft-Belgium, Crown-Trading, Rautenhold, United Petroleum, через которые наши нефтяные бароны отладили свои экспортные махинации. 

Вопросов много. Ответов нет.

Каждому приходится разгадывать загадки самостоятельно, в меру своих способностей, чем и занимаются все в России: от "мужиков и баб" на завалинках деревенских развалюх до неугомонных журналистов и высоколобых экспертов во всевозможных НИИ и КБ.

Дело неутешительное и малополезное. Но и это все – как стремление понять, так и невежество по главнейшим жизненным проблемам – тоже показатель состояния общества, пребывающего на грани между несбывшимися надеждами и готовностью к социальному протесту.

Моя разгадка путинских упражнений в области государственного строительства сводится к следующему.

Все движения с назначением военных и прочих генералов по семи округам, ликвидация прежнего Совета Федерации, реформа местного самоуправления, предстоящее преобразование Думы, новое партийное строительство (в итоге которого вместо многопартийности скорее всего останутся две партии – "Единство" и КПРФ селезневского разлива), – все это, а также, наверняка, еще что-то из того же ряда "свершений и задумок" потребовалось Путину для окончательного утверждения во власти.

Это и есть его главная цель.

Избрание на должность, даже если оно и всенародное (причем довольно сомнительное…), а не такое узкопартийное, каким было при избрании президентом СССР Горбачева, – по традиции, еще далеко не финиш в таком многосложном деле, как окончательное воцарение в России.

Здесь вам не США: инаугурация – и точка. Ты у власти на избранный срок.

У нас это лишь старт для продвижения к власти.

Горбачев, например, лукавил, когда многократно повторял, что будучи Генеральным секретарем, уже обладал всей полнотой власти.

Ничего подобного! У него не было поддержки ни в ближайшем окружении – в политбюро, ни в отдаленном – у секретарей обкомов, крайкомов, ЦК союзных республик. Сталинско-брежневская номенклатура поддержала Горбачева как своего лишь при условии и с надеждой, что он будет действовать только соответственно их понятиям: блюсти их интересы.

А он главную, по мнению номенклатуры, обязанность переставил куда-то не то на второе, не то даже на третье место и сосредоточился главным образом на каких-то там "перестройках", "гласностях", "плюрализмах".

Этого ему простить не могли. И Горбачев сколько властвовал, ровно столько и боролся за власть. Он очень хотел подчинить себе доставшуюся ему от прежнего режима номенклатуру, но не успел.

По путинским коридорам сегодня ходят в основном ставленники Ельцина, регионами правят бывшие секретари обкомов и кое-где, опять же, ставленники Ельцина. "Олигархи" распухали на советских дрожжах с ельцинской закваской. Совладать с такой номенклатурой, как показывает опыт, весьма трудно. И Ельцин не по воле рока проделал круг из номенклатуры – через "демократа" – в ту же самую номенклатуру, которая ему в конце концов и сказала: "Пшел вон, надоел, своей немощью ты можешь загубить и нас".

Совладать трудно. Хотел посадить в кресло генерального прокурора своего человека, Козака. Не получилось, в него сел нежелательный Путину Устинов.

Не получилось, как хотелось, и с Волошиным, и с Касьяновым, и с питерским Яковлевым…

Да, не совладать. А если избавиться от прежней номенклатуры вообще?

Попробовал с помощью "черного" PR'а на Лужкове с Примаковым, на НТВ, потом "специальными операциями", "наездами" ОМОНа на Гусинского, Березовского, Потанина, Каданникова, Алекперова и других. И снова осечка.

Убедились, что в качестве предвыборных "политических технологий" или, на худой конец, как пробные шары, подобного рода акции могут сгодиться.

Но как радикальное средство – нет.

И шуму много, и Запад отворачивается, и эффект никакой. А самое главное – все теряется, как в дремучем лесу, и сплошная переплетенность и нерасчлененность бизнеса, коррупции, преступности и власти как на локальном, так и на самом высоком, кремлевском уровне.

В этих условиях попытки избавиться от неугодных для Путина чиновников-бизнесменов с опорой на правовые основания – дело затяжное, муторное и, скорее всего, безнадежное. Поэтому задача остается той же – ликвидация прежней номенклатуры и "несвоих" "олигархов". Но для ее решения снова избирается не правовой метод, а административный.

Сейчас он воплощается в форме государственного переустройства России. Совет Федерации, как уже говорилось, практически лишен права голоса. Президент уже сформировал Государственный совет, правда, не обладающий (пока) никакими властными функциями.

Если так дело пойдет и дальше, то можно избавиться и от претендующего на властные полномочия правительства. Его можно сделать "техническим" и de jure.

В семи созданных федеральных округах полным ходом формируются административно-управленческие структуры с прокурорскими, налоговыми и силовыми функциями. Эти структуры при определенных обстоятельствах могут превратиться в полноценные органы государственной власти.

А если учесть форсированное Путиным сближение с Белоруссией и его весьма хорошие отношения с некоторыми другими бывшими союзными республиками (например, с Киргизией), то можно подумать и о том, что через какое-то время проявятся не только совершенно иные субъекты Российской Федерации, но и совсем другие ее общие контуры. Необходимость избавляться от нынешних губернаторов и президентов отпадет, таким образом, сама собой, им в новой номенклатуре просто не будет места.

Итак, по вопросам государственного строительства и отношений с региональными баронами загадок и тумана не меньше, чем по итогам приватизации и в отношении "олигархов".

Предположим, все действия Путина, остающиеся до сих пор непонятными большинству российских граждан, когда-то в будущем пойдут исключительно во благо России. Просто пока еще не время всем ныне живущим россиянам раскрыть, во что им предлагают верить.

Но и тогда остается вопрос: а где гарантии? Ведь уже почти 15 лет власти Россию держат в этом смысле в тумане, приводя те же самые аргументы, и, скорее всего, именно потому страна все время продвигается от плохого к худшему.

Теперь уже можно судить не только о намерениях президента, но и о некоторых конкретных его шагах.

Вся программа государственного строительства, по крайней мере на ближайшую перспективу, оформлена законодательно, а частично и реализована на практике и сводится к трехходовке:

– образование семи федеральных округов и введение в каждом из них должности президентского уполномоченного;

– реформирование Совета Федерации;

– создание инструмента, с помощью которого федеральная власть получит возможность навести порядок в субъектах федерации.

Поскольку конечная цель всех этих мер, как она сформулирована президентом, тоже триедина: построить в России "подлинную федерацию"; укрепить "вертикаль власти"; "навести порядок" на местах, – стоит обратить внимание, как соотносятся указанная цель и средства ее достижения.

Сначала надо ответить для себя на вопрос: если Россия еще не совсем федерация, то какие можно было бы выделить, исходя из мировой практики и теории конституционного права, наиболее существенные критерии федеративного устройства?

В таком смысле федерация – это, по определению, например, весьма авторитетных юристов и специалистов в области конституционного права Дины Каминской и Константина Симиса, – "союзное государство, состоящее из государственных образований (субъектов федерации), каждое из которых имеет строго очерченную компетенцию, систему законодательных и исполнительных органов. Субъекты федерации (будь то штаты в США, земли в ФРГ, провинции в Канаде) обладают строго очерченной по федеральной конституции юридической независимостью. А степень, предел этой независимости определяется, главным образом, тем, как распределены полномочия между центром и субъектами".

Исходя из этих определений и столетиями наработанной мировой практики, надо признать, что федерация в России, по сравнению с типичной западной, действительно неполноценная, главным образом по трем основным позициям. Круг полномочий у субъектов там шире по сравнению с российскими; степень независимости субъектов – значительно выше; полномочия между центром и субъектами разграничены намного четче.

Что же касается предложенных Путиным и более чем наполовину уже реализованных мер, то они, если на них смотреть не с позиций президентской целесообразности и требований момента, а исключительно с правовой точки зрения, реально могут привести к следующему.

Назначенные уполномоченные представители президента в семи округах не смогут на правовой основе ограничить власть губернаторов областей и краев и президентов республик, но реальная власть глав субъектов будет при этом урезана.

Совет Федерации утратит даже ту независимость, которая у него была до сих пор.

При Государственной Думе, в которой президент располагает надежным большинством, это может превратить принцип разделения властей в юридическую фикцию и открыть путь к авторитарной власти.

Полученное президентом право отстранять от должности руководителей региональных исполнительных органов власти действительно может укрепить "вертикаль власти", но за счет того, что независимость субъектов от "Центра" будет сведена к нулю.

Разумеется, можно усомниться в целесообразности такого рода возражений на том, например, основании, что западные модели федерации для России вообще не ориентир. Мы будем заниматься государственным строительством, исходя исключительно из отечественного опыта и своего представления о русской власти и государственном устройстве.

Но и в таком случае, если оставаться в пределах логики, надо бы, во-первых, просто признать, что меры, осуществляемые президентом Путиным, ведут в сторону, противоположную западной модели федеративного устройства. Признав это, не мешало бы тогда объяснить, хотя бы только для самих себя (а лучше и для других тоже), куда же именно и почему мы намереваемся продвигаться в противоположном от Запада направлении?

Во-вторых, в каком бы направлении наш путь ни пролегал, нельзя в вопросе о будущем российской государственности оставлять непроясненными и нерешенными те проблемы, на которых мы уже неоднократно спотыкались и, набивая шишки, дотянули до развала государства.

Напомню, например, о проблеме разграничения полномочий и собственности между "Центром" и субъектами федерации. Большинство из тех полномочий, которые в традиционных федерациях отнесены к компетенции штатов (кантонов, земель, провинций), Конституция России относит к так называемому "совместному ведению" "Центра" и субъектов. Выше я отмечал, к какой неразберихе и конфликтности в обществе уже привел этот предусмотренный Конституцией туман. (Повторюсь, туман, наведенный исходя из сугубо конъюнктурных соображений и президентской, только тогда ельцинской, целесообразности.)

Если к этому добавить, что у субъектов Российской Федерации, в отличие от западных федераций, нет своей судебной системы, своего гражданского и уголовного законодательства, своих прокурорских органов, что они не имеют права устанавливать и собирать налоги и распоряжаться ими по своему усмотрению, то как в таком случае оценить утверждение Путина о том, что Россия является децентрализованным государством?

В том ли его смысл, что Россия децентрализована фактически, а надо бы ее децентрализацию обеспечить конституционно? Или ровно наоборот: и той децентрализации, что есть. (Опять же надо различать то, что пришло в этом смысле в современную Россию в ходе ее развала, так сказать, самотеком, от того, что должно воплотится в ней по праву, конституционно, на сегодня слишком много, и Россия нуждается в более сильной централизации, фактической и конституционной?)

Но ведь западные федерации децентрализованы – фактически и на основании закона – в несравненно большей степени, чем Российская Федерация. Значит – снова для нас особый "русский путь"?

Так куда же мы продвигаемся этим особым путем? От традиционной имперской унитарности к российскому "Миру миров", где федерализм будет даже глубже и последовательнее традиционного, как это диктуют наша евразийская природа и история? Или опять к… "знаю, да не скажу, куда и зачем". Но ведь это "знаю, да не скажу", вопреки здравому смыслу, уже много раз было. От Ленина и Сталина – до Горбачева и Ельцина.

Пока, хотим мы того или нет, все более очевидным становится: Путину, как и его предшественникам, в борьбе за власть "нужна одна Победа". "А за ценой мы", как всегда, "не постоим".

Хотя бы и ценой федерации.

Номенклатурная трансформация и трансформация номенклатуры

После катастрофы подводного атомного ракетоносца "Курск" и пожара на Останкинской телебашне, которые стали настоящими символами крушения советского и постсоветского режимов, общая направленность стратегии власти Путина сделалась яснее.

И тревожнее.

Во время и после этих трагических событий власть демонстрировала не силу, а бессилие. Народ и пресса объединились в одном настроении: против власти.

Для всех (по крайней мере, подающих политически слышный голос), по-видимому, как-то неожиданно стало ясно, что новая власть так же слаба, бесчеловечна и лжива, как предшествующая. Вопрос о дееспособности власти, об общей направленности ее дальнейшей эволюции затронул, наконец, за живое все общество. "Судьба подлодки задела в российском обществе струны, молчавшие долгие годы", – написали, наблюдая за нами, англичане. Общество как бы прозрело.

Прозрело – в каком смысле? И чем может обернуться это прозрение для России?

Есть два пути выхода из кризисных состояний, подобных тому, что переживает Россия.

Первый – авторитарный, волевой, для нашей страны, можно сказать, привычный. Смысл его состоит в том, чтобы сконцентрировать все бюрократические и силовые ресурсы в одних руках и посредством их добиться якобы во имя всеобщего блага чего-то такого, о чем общество даже не подозревает.

Второй – демократический, совсем для нас непривычный. Суть его в том, что власть должна тогда обратиться за поддержкой к обществу, найти компромисс, согласие с ним и в отношении целей, и в отношении путей и способов продвижения к ним.

Путин, как убедительно показывают события, избрал первый путь [116] [*]. Не надо даже перечислять факты, выстраивая их в какой-то последовательности. Они сами выстраиваются так, что становится очевидным: это не случайные, не хаотические действия, за ними вполне определенная политическая стратегия. Есть для такой стратегии и достаточные, как полагают, видимо, ее разработчики, основания.

Во всем, что происходило при Ельцине, можно видеть, по крайней мере, один совершенно бесспорный положительный результат: осуществлена легитимация российской власти. Не сакральностью, как при царях, не, якобы, волей народа, как при советской власти, а настоящими (при всех оговорках) всеобщими выборами.

Но в сложившейся системе "выборного самодержавия" высшее должностное лицо находится под постоянной угрозой утраты легитимности.

Общую стратегию, о которой идет речь, коротко можно представить так. Предполагается провести рыночные реформы в экономике, обеспечить целостность Российской Федерации, повысить благосостояние народа, сделать Россию демократической. Нет, кажется, оснований сомневаться в искренности заявленных намерений.

А средствами для достижения этих целей сочли восстановление разрушенной "властной вертикали", усиление самодержавной составляющей системы, использование устрашающих и карающих функций прокуратуры и судов, а также выстраивание новых отношений со СМИ.

Поскольку цели, как всегда, хороши и безукоризненны, посмотрим внимательнее на предполагаемые для их достижения средства. Дьявол, как всегда, скрывается в деталях.

Но прежде следует разобраться с феноменом "путинского большинства". Здесь я сошлюсь на результаты исследований одного из самых авторитетных (заслуженно авторитетных) социологов России Игоря Клямкина.

Действительно, это большинство пока сохраняет устойчивость. Оно сформировалось в результате недовольства ельцинским правлением. Повторения того, что было, большинство не хочет. Но и назад, в коммунистические времена, тоже возвращаться не желает. Ему действительно близки идеи порядка и сильной государственности, с которыми шел на выборы Путин.

Но какого оно хочет порядка? И насколько оно в данном случае едино?

Так вот, единства-то в нем и не просматривается. "Путинское большинство" состоит из двух сегментов: один – маленький, другой – большой. Маленький сегмент – люди, выделяющиеся своей ориентацией на "теневую" экономическую среду. Обычно они голосуют за правые партии. В глазах многих из них образ желаемого порядка неотделим от свободы "теневой" деятельности – независимо от того, участвуют они в ней сами или нет. Возможно, узаконенные новой властью налоговые послабления придутся им по душе. Но факт и то, что сегодня многие из них – люди с неправовым сознанием.

Другая часть сторонников Путина, напротив, "теневую" экономику отвергает. Это "большинство среди путинского большинства", по определению Клямкина, сформировалось при советской власти, когда правовому сознанию появиться было просто неоткуда. Сознание этого слоя людей, как правило, архаичное, доправовое, "морально-репрессивное".

И тут возникает вопрос: можно ли, опираясь на подобное сознание, осуществить либеральные реформы в экономике, которые такое "большинство большинства" просто отвергает?

Отсюда и единственно возможный гипотетический ответ властей: если на "путинское большинство" нельзя опереться, им можно манипулировать. А далее – все отнюдь не гипотетические действия властей в последнее время в отношении СМИ: "дело Бабицкого", разбирательства с НТВ, "доктрина информационной безопасности", предложения министра по печати Лесина об изменениях в "Законе о средствах массовой информации" и т. д.

Долг и призвание независимых средств массовой информации – своевременно предупредить общество об опасности, об ошибочности как общей линии проводимой властью политики, так и отдельных ее решений. Если власть хочет перехитрить общество, навязать такие решения, в которых большинство не заинтересовано, она должна сделать СМИ полностью подконтрольными.

Наша власть именно этого и добивается. Она пытается осуществить либеральные реформы с опорой на советское наследие – государственную монополию на информацию и манипуляторские PR-технологии. Такая вот получается гремучая смесь.

Президент Путин выражает свою позицию вполне определенно.

Начиная с ежегодного послания Федеральному Собранию от 8 июля 2000 года и при всех последующих событиях он на словах неизменно признает важную роль средств информации в становлении гражданского общества. Говорит, что без действительно свободных средств информации российской демократии не выжить. Но действия президента дают основания усомниться в его благожелательном отношении к средствам информации, не зависящим от государства.

В частности, в том же послании он выразил сожаление: пока, как он считает, не удалось выработать четкие демократические правила, гарантирующие подлинную независимость "четвертой власти".

Но поскольку такие правила установлены принятым еще в 1993 году вполне демократичным "Законом о средствах массовой информации", то совершенно естественно возникает вопрос: что же не устраивает Путина в существующем законодательстве, что еще надо предпринять для обеспечения "подлинной", по его словам, независимости СМИ?

Экономическая неэффективность значительной части средств информации, заявил он, делает их зависимыми от коммерческих и политических интересов хозяев и спонсоров негосударственных СМИ. Из этого следует: Путин отрицательно относится к тому, что существуют газеты, радио и телеканалы, содержание которых, их редакционная и кадровая политика определяет не государство, а собственники этих СМИ.

Но ведь вполне нормально, когда именно хозяин газеты или телевизионной компании определяет их политическую ориентацию и, в какой-то мере, содержание. Так же нормально, что в них нередко появляются публикации с критической, отрицательной оценкой не только отдельных акций властей, но и общей политической линии президента или правительства.

Видимо, такого рода публикации Путин имел в виду, когда обвинил независимые или, скажем, альтернативные средства информации в том, что они "превращаются в средство борьбы с государством". То есть, иными словами, он отождествляет себя, свою власть и политику с государством в целом. А государство как власть отождествляется им с обществом.

В действующем законе недвусмысленно сказано: "Не допускается использование средств информации для призыва к захвату власти, насильственному изменению конституционного строя и целостности государства…" Никаких запретов критиковать власть и общую политическую линию президента в законе нет.

Поэтому Андрея Бабицкого судили не за то, что он писал о Чечне, а за то, что пользовался фальшивым паспортом. Который для него изготовили, ему вручили, отобрав перед тем настоящие документы. Потом Бабицкого "неожиданно" обнаружили те же фээсбэшники.

НТВ ликвидируют как лучшую телекомпанию не за злую политическую сатирическую программу "Куклы" и не за альтернативность телеканала, не за критику общей политической линии Путина… А за задолженность "Газпрому" или – по иску налоговых полицейских непонятно от кого (сами кредиторы претензий не имеют). Так же находят финансовые причины закрыть "нелояльные" журнал "Итоги" и газету "Сегодня".

И лесинский проект нового закона о печати не содержит статей о репрессиях в отношении СМИ и не возлагает на Министерство печати карательные функции. Всего лишь предусмотрено, что за однократное нарушение закона о СМИ (кто это нарушение будет устанавливать?..) деятельность органа массовой информации может быть приостановлена на год.

Фактически вводится институт лицензирования прессы – а значит, возможен и отзыв лицензии. Меняются отношения в сфере собственности: вместо учредителя главным действующим лицом становится издатель, – а это дает возможность устроить передел рынка СМИ.

Если все эти "мелочи" войдут в закон о СМИ, о свободе слова можно просто забыть.

Дополню изложенное цитатами из интервью, которое дал в феврале 2001 года "Радио Свобода" руководитель Союза журналистов России и директор института "Общественная экспертиза" Игорь Яковенко.

"Первое: мы в России имеем вполне сносное законодательство, которое провозглашает основные права человека на федеральном уровне, и вполне каннибальские порядки на местах.

Реальная жизнь происходит не на основе федеральных законов, а на основе этих порядков. Причем различия между порядками в разных регионах внутри России больше, чем различия, например, между порядками в Соединенных Штатах и в Польше.

Второе: свобода слова, как и все остальные права человека, – это довольно хрупкий цветок, требующий для своего существования постоянных усилий общества. Естественным и простым развитием событий является сползание в авторитаризм и диктатуру. А для восхождения к свободе и демократии требуется большое и постоянное напряжение общественного организма".

И оттуда же: за последние 9 лет 183 журналиста убиты при исполнении служебных обязанностей.

20 журналистов в год убивают в России, которая официально ни с кем не воюет.

"Помимо этого существует гигантский взрывообразный рост за последние годы цензуры обычной. /…/ В Саратове, в газете "Известия", критический материал против губернатора Аяцкова в саратовском выпуске был заменен на позитивный. Таких фактов за последнее время можно насчитать по России сотни. Мы каждый день получаем от 10 до 15 сведений о медийных конфликтах такого рода. За последние два года прошло несколько общероссийских кампаний такого типа, когда районные и городские газеты превращаются в придатки администрации, становятся государственными учреждениями. Фактически в этих средствах массовой информации больше уже не действует закон о СМИ. Журналисты становятся муниципальными государственными чиновниками и перестают быть журналистами. Есть целые регионы, где практически средств массовой информации нет, есть большое количество муляжей СМИ: муляжи телекомпаний, газет и так далее". /…/ Впервые в истории страны появилась пометка "Совершенно секретно" на расходной части бюджета по средствам массовой информации. Всего две такие строчки у нас в бюджете страны: это расходы на закупку вооружения и расходы на средства массовой информации.

Несколько слов о прокуратуре.

Поскольку поддержка Путина на президентских выборах и после них – по войне в Чечне, по нажиму на "олигархов", по урезониванию региональных баронов – была среди "путинского большинства" очень уж выразительной и убедительной, он сам и его "политические технологи" вполне логично, видимо, решили развивать успех дальше. В частности, с помощью весьма расширительного толкования термина "управляемая демократия", который утвердился и стал определением кремлевского режима после Ельцина.

В данном определении есть скрытый смысл, который необходимо прояснить.

Этот смысл в вопросе: демократия, управляемая на основе каких принципов? В отношении бывших советских порядков все понятно. "Управляемая демократия" тогда называлась "советской" и держалась не на правовых принципах, а на произвольно декларированной монопольной власти партии. В соответствии с шестой статьей Конституции власть была выведена за рамки юридической и политической ответственности.

Теперь решили имитировать правовой порядок, главным принципом которого стала бы политизация всего правового пространства, а главным инструментом – прокуратура.

Здесь как раз и есть прямое продолжение советской традиции.

Совершенно особое положение – как органу политического надзора и контроля – прокуратуре было отведено именно в Советском Союзе, когда она выполняла роль одного из институтов, при помощи которого коммунистическая партия, а точнее ее аппарат, осуществляли тоталитарную власть.

На это обратил внимание заместитель председателя Верховного суда Российской Федерации Владимир Радченко в письме, адресованном президенту. "Прокуратура, – писал он, – не только образовалась, но и сумела сохранить в полной мере свою организацию и полномочия, сформированные Сталиным под нужды однопартийного государства". Российская прокуратура, как считает Радченко, превратилась в выведенное из-под контроля государства и общества ведомство, обладающее "невероятными" полномочиями.

Функции надзора за законностью, которые фактически выполняет прокуратура сегодня, – это действительно нечто из разряда "очевидного и невероятного".

Нигде, ни в одной демократической стране мира, как заметили, например, Каминская и Сименс, прокуратура не является отдельным, никем не контролируемым органом. Кстати сказать, и в России в ходе Великих реформ 60-х годов XIX века, когда была создана одна из самых совершенных для своего времени систем правосудия, прокуратура оставалась частью Министерства юстиции.

Но, пожалуй, самое главное то, что нигде в демократических государствах прокуратура не выполняет таких функций, как общий надзор за законностью деятельности государственных органов, учреждений и организаций, хозяйственных субъектов.

И это еще не все.

Кроме общего надзора за законностью – реликтом советского режима – прокуратура в России уполномочена вести следствие и одновременно осуществлять надзор за ним и за деятельностью оперативно-розыскных органов, занимающихся дознанием. В правовом государстве все эти функции должны быть рассредоточены и в основном возложены на суды.

Почему же президент Путин не просто сохраняет это порождение советской эпохи, но и ставит его во главу угла своего властвования? Кстати, закон именно о такой прокуратуре был принят в 1995 году "левой" Государственной Думой, благодаря усилиям и стараниям коммунистической фракции. Что же такое с помощью этого инструмента и за пределами правового поля намерен сделать президент?

Все дело в праве и юридических основаниях для прокуратуры проводить по своему усмотрению всеобъемлющие проверки.

Такие проверки предоставляют сотрудникам прокуратуры возможность вмешательства во все виды деятельности проверяемых органов и организаций, любых государственных и частных субъектов. Для проведения подобных проверок сотрудники прокуратуры наделены правом входить в любой момент в помещения проверяемого, истребовать и получать любую документацию и вызывать для дачи объяснений должностных лиц проверяемых организаций.

Понятно, например, что беседа по уточнению объяснений может превратиться в допрос без соблюдения процессуальных гарантий допрашиваемого. Если добавить, что все указанные действия сотрудники прокуратуры могут производить, не возбуждая уголовного дела и потому не связывать себя уголовно-процессуальными ограничениями, станет понятной широта возможностей для вседозволенности, произвола. Для беззаконности прокуратуры, обслуживающей интересы власти.

Это становится возможным, потому что действующая российская юридическая система, как считает, например, один из самых авторитетных юристов в современной России С. Алексеев, "строится не на началах верховенства права и приоритета прав человека, а по канонам византийского права – доминирования государственной власти, относящейся по своей исконной природе к азиатско-тираническому типу. Причем укорененная в жизнь общества – так, что при всех, казалось бы, кардинальных революционных переменах, сменах формаций и т. д., неизменными в социальной жизни остаются приоритеты фактической силы, государственного всевластия и идеологических идолов (таких, как державность, верность власти, целостность империи), когда во имя власти и идолов оправдывается насилие над людьми, расправа над непослушными и делается все это так, что с внешней стороны вроде бы все обставлено весьма престижными юридическими формами. И есть государственный институт, настроенный вместе с силовыми ведомствами на утверждение под флагом "закона", других престижных юридических форм указанных приоритетов – институт прокуратуры в качестве "ока государева"" [117] .

Видимо, неслучайно администрация президента стояла грудью, когда в Государственной Думе решался вопрос о предоставлении именно прокуратуре права инициировать начало процедуры по отрешению от должности руководителей субъектов федерации. Неслучайно, видимо, и то, что начальник управления Генеральной прокуратуры по расследованию особо важных дел характеризовал сам факт принятия судом к рассмотрению жалобы на незаконность обыска в помещениях холдинга "Медиа-Мост" как "правовой беспредел". Они просто не могут себе представить подобной "несуразицы": кто-то смеет судить их, стоящих над законом.

Но и судебная система в России, мягко говоря, тоже далека от совершенства.

От "обвинительного уклона" в судопроизводстве судьи как корпорация психологически не освободились. Правда, в последнее время суды все чаще, убедившись в том, что вина подсудимого не доказана, выносят оправдательные приговоры. Это касается даже некоторых громких дел, получивших не только общероссийский, но и международный резонанс. Достаточно вспомнить, скажем, оправдания в суде Пасько и Никитина, обвиненных в шпионаже и разглашении государственной тайны, – факт, прежде немыслимый (Пасько в действительности не оправдали, но освободили: суд отверг формулировку обвинения).

Однако, пожалуй, главная проблема судов – зависимость от исполнительной власти и коррумпированность.

Стало почти правилом, когда, например, в ходе схваток за передел собственности (в них обычно принимают участие и "представители трудовых коллективов", и вооруженные государственные и частные охранные предприятия) каждая из противоборствующих сторон размахивает решением "своего" суда. К тому же обе стороны держат под рукой еще и "своих" судебных приставов-исполнителей. Получается, один и тот же закон по одному и тому же поводу судами одного и того же районного статуса применяется с прямо противоположным эффектом. Очевидно, если и можно говорить о независимости судов в подобных случаях (как и в показанных действиях прокуратуры), то разве что о независимости от закона.

Еще одна цитата из упомянутого интервью Игоря Яковенко:

"…Что такое независимость судебной власти? Основой всякой независимости является финансовая независимость. Если суд получает деньги от местной власти, он не может быть независимым. В Конституции неслучайно сказано, что судебная власть финансируется только из федерального бюджета, исключительно. Когда мы проанализировали реальное финансирование судов, то обнаружили, что в половине субъектов федерации суды получают деньги и из местного бюджета, и еще из внебюджетных фондов, – а это вообще просто уголовщина. В тех судах, которые финансируются из местного бюджета, на порядок больше неудовлетворенных исков от граждан на действия местных властей. Такая зависимость отчетливо прослеживается. То есть местные суды, которые финансируются из местного бюджета, естественно, при конфликте гражданина с администрацией становятся на сторону администрации. Кто платит, тот заказывает музыку".

Или возьмем нашумевшее "дело Бабицкого". Несколько раз с ведома властей, включая самые высокие инстанции, оно кочевало то в сфере полного произвола, то в пределах видимой законности. Сначала корреспондента задержали так и не установленные сотрудники неизвестных "силовых структур" без санкции прокуратуры. Когда "выясняли его личность", он находился целиком за пределами правового режима и его "ликвидация" – ведь война же! – была вполне реальной. Но все-таки ощущения полной безнаказанности, как, скажем, в сталинские времена, у "спецслужб" нет. Значит, хоть какой-то проблеск права даже в этом произволе просматривается. Потом Бабицкого держали в заключении по подозрению в "организации вооруженных формирований или участии в них".

Абсурд, но это все-таки было сделано с санкции прокуратуры, и вроде бы дальнейшее развитие событий должно было проходить под ее надзором. Снова проблеск законности. Потом журналиста "обменяли", и он опять погрузился во мрак произвола. Затем Бабицкого задержали в Махачкале – на сей раз за пользование подложным паспортом, врученным ему неизвестными в обмен на его собственный. В конечном счете трагедия обернулась фарсом в форме суда в Махачкале.

Положение судов и в случаях с переделом собственности, и в "деле Бабицкого" иллюстрирует колебания маятника по ходу становления "управляемой демократии" Путина: между "оперативной (революционной?..) целесообразностью" и законностью, между политическим произволом и правосудием. Вырисовывается при этом и общий вектор политической динамики: еще не диктатура, конечно… Но уже и не демократия.

Довольно часто, когда наши люди задумываются не над какой-то частной проблемой, а, как мы это любим, о смысле жизни вообще, о судьбах России, возникает вопрос: ну почему же у нас не получается? Не получается давно, и не только так, как на Западе, но даже и так, как, например, в некоторых азиатских, латиноамериканских странах, или, наконец, в странах Восточной Европы. Ведь смогли же они выйти из того прошлого, в которое мы их втянули, и, пускай с трудом, но выруливают на путь демократии. Даже совсем уж в "наших" странах Балтии в этом смысле тоже что-то получается.

А у нас – нет. Мы все еще у развилки, за которой может быть и демократия, и авторитаризм, и Запад, и Восток.

На самом деле вся моя книга "Опасная Россия" – одна из попыток ответа на этот вопрос. В двух первых частях я старался показать, почему всей русской историей был как бы "запрограммирован" наш сегодняшний невыход из прошлого, а в третьей части я пытаюсь объяснить, как не надо, как не следовало бы сегодня из него выходить. То есть, если выходить по Ельцину и по Путину, выход будет долгим, мучительным и, самое главное, неизвестно куда.

Я точно могу указать и на упущенный момент, и на свою, на нашу вину за это упущение. Правда, скорее то была не вина, а беда.

Это – август 1991.

Как и в феврале 1917 года, исторический момент был упущен. Только следовало бы еще раз уточнить: момент чего?

Солженицыну не понравились "балаганные одежды" того февраля. И, в сущности, он прав, если, конечно, под балаганом имеет в виду то же, что и я, – неосознанность происходящего. Не пробуждение, а возбуждение. Для пробуждения, например, демократии необходимо осознать свои интересы и способы их обеспечить. Для возбуждения (и политического) сознание необязательно, достаточно смутного чувства.

Когда сторонники Ельцина заняли здание ЦК КПСС на Старой площади и стащили краном памятник Дзержинскому на Лубянке, они не понимали, что старой власти не стало. Переворота в сознании не случилось не только в головах ликующей толпы, но и у тех, кто совершенно неожиданно для себя ступил на правах хозяина в здания ЦК, а потом и в Кремль. Происходящее воспринимали как смену людей во власти, но не как смену власти.

Август 1991 года, а за ним и весь 1992 год мы проскочили в состоянии возбуждения, а пробудились, когда все уже было сделано, – когда "новая номенклатура", как и прежнее воронье, расселась на тех же деревьях по тем же веткам.

Задача изменить тип власти, которую обычно решают в ходе так называемых "буржуазно-демократических революций", не была даже сформулирована. Про создание правового механизма согласования интересов федерального центра, субъектов федерации, различных структур общества и власти не задумались. Не преодолев прошлого, шагнули в какое-то будущее.

А дальше – как по маслу. По Гайдару провели конфискационную денежную реформу. По Чубайсу – бандитскую приватизацию. По Ельцину расстреляли здание парламента и развязали войну в Чечне.

И вот теперь Путин эту по существу монархически-большевистскую, а по форме демократическую власть укрепляет. Тип власти не изменился. Сегодня президенту кажется, что он делает единственно возможное – повышает роль советской прокуратуры, откладывает реформу судов и прибирает к рукам еще трепыхающуюся прессу. Ослабляя других политических игроков и делая ставку снова на бюрократию как системообразующий элемент власти, он воссоздает ту самую моносубъектную русскую власть (иначе говоря – самовластие), которая веками пригибала Россию.

Тот ключ для входа в нашу заколдованную страну, что я предложил в начале книги, мало увидеть. Надо еще успеть открыть замки.

ОГЛАВЛЕНИЕ