РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ
ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

серия
ИСТОРИЯ И ПАМЯТЬ


ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ

Т Р А Д И Ц И И    С А М О В Л А С Т Ь Я   С Е Г О Д Н Я

ЧАСТЬ I

ВЕЛИКИЕ РУССКИЕ ПОСТОЯНСТВА

 

Глава 2. "Пролетарско-интернациональная" советская империя

                                            "…Но мы еще дойдем до Ганга

                                            И мы еще умрем в боях,

                                            Чтоб от Японии до Англии

                                            Сияла Родина моя!"

Павел Коган

Русские корни большевизма. Сталин

Заметным явлением в политической жизни сегодняшней России стали так называемые "национал-патриотические силы". Они претендуют на то, что больше всех озабочены судьбой страны. Выступая в 1994 г. на "I конгрессе" этих самых "сил", один из их главных идеологов Сергей Бабурин допустил характерную оговорку, назвал себя и своих соратников "профессиональными патриотами".

Впрочем, "ультра" такого рода имеются повсюду в мире.

 

Однако формированием "новой русской идеи" увлекаются не только "патриоты-профессионалы". Над ее разработкой трудятся все более широкие круги нашей так называемой "новой политической элиты". На деле же данная идея сводится, по существу, к хорошо известной с середины XIX века формуле "православие – самодержавие – народность". Ее активно эксплуатировали тогдашние российские консерваторы, вошедшие в историю под именем "почвенников". Теперь те из новых "почвенников", которые не склонны к экстремистской риторике, именуют себя "государственниками".

 

Среди "государственников" встречаются "твердые" и "умеренные". И все больше действующих политиков (вплоть до самых высших эшелонов власти и лично президента Путина) и разного рода политических аналитиков с гордостью себя к ним причисляют. Даже когда формальных заявлений о своей идеологической ангажированности "государственники" не делают, вполне можно "судить их по делам их".

 

Ренессанс агрессивного национализма, к сожалению, типичен для всего современного мира. О своем видении причин такого явления я уже сказал и еще скажу в этой книге, сейчас же рассмотрю только одну особенность, характерную для русских "государственников" (среди которых, кстати, множество представителей самых разных национальностей).

Особенность эта заключается в следующем: российские "патриоты" (их именовали прежде еще "квасными патриотами") упорно ищут истоки сегодняшнего системного кризиса страны в марксизме, "внедренном" на русскую почву извне (из Западной Европы) и глубоко, якобы, чуждом русскому менталитету. Да тут еще и Карл Маркс – иудей по происхождению и безбожник по жизни… А виноваты во всех бедах проводники марксизма в России – большевики.

Я хочу рассмотреть суть и логику этих "поисков" повнимательней и без политического пафоса.

 

Данную тему с самого начала необходимо ограничить в пространственных и временных рамках, а также уточнить ряд понятий: что есть сталинизм, большевизм, ленинизм, тоталитаризм. Иначе говоря, для построения концепции требуется предварительно ответить на некоторые вопросы.

Если допустить, что сталинизм и тоталитаризм (оставим здесь вопрос о тождествах и различиях) – это продолжение и развитие большевизма и ленинизма, то первый вопрос формулируется так: можно ли выделить именно русские корни ленинизма? При этом под "русскими корнями" следует понимать заимствование, преемственность, переосмысление и развитие именно русских идей, бесспорных в смысле их специфичности, – в отличие от идей, рожденных на Западе (например, родившегося в Европе марксизма).

Под "русскими корнями" ленинизма в то же время нужно понимать и идеи, рожденные именно русской действительностью, то есть речь идет об укорененности ленинизма в русской почве. Здесь снова необходимо конкретно определить именно русскую почвенность ленинизма – другими словами, принципиальную невозможность его появления за пределами России.

 

Второй вопрос: если русское свидетельство о рождении ленинизма – факт (вопрос о зарубежных заимствованиях, в частности марксистских, даже не возникает ввиду очевидности и бесспорности ответа), то в какой мере родовое начало этого феномена соотносится с его сутью? В чем состоит его отличительная особенность и как совокупности идей, и как социальной практики, и, наконец, как одного из наиболее значимых явлений XX века?

Третий вопрос – о месте ленинизма-сталинизма среди политических идей XX века: что именно пришло с ленинизмом в современную историю, чего раньше, в XIX веке, в качестве столь заметной политической идеи не существовало?

 

К моменту выхода Ленина на политическую сцену на рубеже веков русская политическая мысль и революционное движение имели уже длительную и богатую историю.

На разных этапах этой истории ставились и иногда решались весьма разнообразные теоретические и политические вопросы. Вот некоторые из них: о сельской общине, о роли личности в истории, о стихийном и созидательном в революционном движении, о "новых людях", о государстве и обществе, о петровских реформах, о крепостничестве и т. д. Одни из обозначенных проблем со временем теряли остроту и актуальность, но было и несколько постоянных вопросов, решение которых с течением времени лишь усложнялось. Среди них – два наиболее важных и всеопределяющих в связи с вопросом о русских корнях ленинизма, который я рассматриваю: о своеобразном типе исторического развития России и о типе революционного действия.

 

Первым наиболее мощно и остро вопрос о своеобразии истории России, о ее месте и предназначении в мировой цивилизации поставил Петр Чаадаев в "Философических письмах" (опубликованы в журнале "Телескоп" в 1836 году). Потребность перемен в русской жизни тогда с новой силой подняла тему русской "самобытности", вызвала очередную попытку раскрыть "русскую идею'', "русские начала". Это выразилось, например, в пушкинском "Послании к Чаадаеву":

 

Мы ждем с томленьем упованья

Минуты вольности святой...

 

Никто, пожалуй, ни до, ни после Чаадаева не смог так страстно, с такой горечью и любовью выразить и того, что "Россия заблудилась на земле", что "мы ничего не восприняли из преемственных идей человеческого рода", и того, что удел России – "дать в свое время разгадку человеческой загадки".

 

Идеи Чаадаева об истории России и мысли о ее всечеловеческом призвании определялись провиденциализмом этого христианского философа.

Универсализм Чаадаева, его свобода от узкого национализма, "устремленность к небу – через истину, а не через родину" по сей день позволяют считать его современным мыслителем [32] [*].

 

Что же касается интересующего нас вопроса о типе исторического развития России, то Чаадаев лишь пробудил к нему дополнительный интерес, сделал последний шаг на подступах к нему, но не дал ответа. Историческое движение, в котором отведено место и России, все еще представлялось ему как шествие гуськом – хотя бы и с отставаниями, и с забеганием вперед. Вопроса о типе революционного действия для Чаадаева не существовало вообще.

 

А первым, кто прямо сформулировал вопрос о русском типе истории, был Александр Герцен. После июньских расстрелов 1848 года в Париже он пришел к заключению, что социалистическая перспектива в рамках западноевропейской алгебры истории исчерпана. Такой ("западный") тип исторического развития Герцен определил как синхронический: экономические, социальные, политические изменения и движения общественной мысли в Европе происходили в одном ритме, взаимообусловленно. Подъем экономики сопровождался вызреванием гражданского общества, социальным разме­жеванием. Поляризация сил в обществе стала причиной столкновений 1848 года, но они не привели к утверждению социалистической перспективы. Следовательно, полагал Герцен, синхронический тип развития оказался в этом смысле тупиковым, и "история, по-видимому, нашла другое русло" – в России.

"Я чую сердцем и умом, – писал он в 1857 году, – что история толкается именно в наши (русские) ворота, с тех пор, как туман, покрывавший февральскую революцию, рассеялся, резкая простота заменила путаницу, – остались только два интересных вопроса: вопрос социальный и вопрос русский. В сущности эти два вопроса составляют один и тот же". "Европа не разрешила противоречия между индивидуумом и государством, но она поставила этот вопрос; Россия тоже не нашла этому решения. Именно перед лицом этой проблемы начинается наше равенство''.

"Естественно, возникает вопрос, должна ли Россия пройти через все фазы европейского развития или ей предстоит совсем иное рево­люционное развитие? Я решительно отрицаю необходимость подобных повторений. Мы можем и должны пройти через скорбные, трудные фазы наших предшественников, но так, как зародыш проходит низшие ступени зоологического существования''.

Отличный от европейского асинхронный тип исторического развития России Герцен усматривал не только в возможности пропустить неко­торые фазы, но и в иной динамике субъективного и объективного, современного и традиционного.

 

На Западе утвердилась частная собственность на основе отрицания традиционного первобытного коммунизма. Данный процесс сопровождался зарождением и развитием социализма как общественной мысли. В России же первобытный социализм сохранился в виде сельской общины, то есть объективная ситуация оказалась здесь более продвинутой и не соответствующей политическому и социальному застою. Следовательно, возможно соединить западную социалистическую мысль как силу субъективную и продукт высокого исторического развития, с сельской общиной – как силой объективной, но пока что препятствующей исторической динамике. Именно в этом – залог дальнейшего восходящего исторического развития.

Асинхронный тип развития, по Герцену, – это и есть то новое русло, которое нашла для себя история в России. Небольшой слой образованной элиты выступает здесь в роли соединительного звена между европейской общественной мыслью и русской сельской общиной.

 

Но как и что при этом надо делать? С помощью какого механизма можно было бы приобщить Россию, согласно Чаадаеву, к "историческому человечеству"? На эти вопросы Герцен ответа не дал.

 

Первым их поставил и по-своему решил Николай Чернышевский. Этими вопросами он мучился всю жизнь, а наиболее полные ответы на них дал в романе "Что делать?" (опубликован в 1863 году).

Имя Чернышевского должно быть, на мой взгляд, на первом месте из всех, относящихся к вопросу о русских корнях ленинизма. Именно он глубоко и всесторонне анализировал ту специфически русскую почву, в которую уходит корнями ленинизм, и именно его идеи и ответы на вопрос "что делать" "перепахали" [33] [*] молодого Ленина и подвигли его на написание работы, с точностью повторяющей этот же вопрос.

 

Но вот парадокс! Чернышевский и Ленин... Между ними не только идейная перекличка, созвучие формируемых проблем, явная преемственная связь, восторженные (правда, весьма общего характера) политические и нравственные признания Ленина в отношении своего, как он полагал, предшественника-единомышленника. Официальная советская историческая литература (впрочем, и западная тоже) подчеркивала как само собой разумеющееся, что один естественно продолжил дело другого. Оба социалисты, оба революционеры, у обоих всю жизнь в головах звучал один и тот же вопрос.

Я согласен: хотите увидеть русские корни ленинизма – читайте прежде всего Чернышевского. Все так.

 

И тем не менее.

Чернышевский и Ленин – два разных мира и две морали.

Может быть, именно поэтому Ленин никогда не уточнял, чем именно, какими такими идеями и открытиями его "перепахал" Чернышевский. Если бы довелось показать различия между ними, было бы яснее, куда и почему ушел Ленин от Чернышевского. Но это была бы уже другая тема – не о корнях ленинизма, а о его эволюции. Меня интересуют именно корни.

 

Отмечу, несколько забегая вперед, что Чернышевский "перепахал'' Ленина своим ответом на вопрос "что делать" для того, чтобы русский народ смог вырваться из того "круга истории", по которому он, по словам Чаадаева, вынужден был ходить вместо того, чтобы быть внутри истории.

 

Но сначала о самой этой обреченности, о той русской почвенности, что не позволяла разомкнуть круг.

 

Главное, что не давало возможности русскому народу вырваться из самодержавной системы – не только по Чернышевскому, но и по мнению многих других антидеспотических русских мыслителей, – заключалось в том, что исторически в России не сформировалось гражданское общество, а утвердилась государственная монополия на любое действие, и за пределами всепроникающего государства отсутствовал какой бы то ни было автономный социум.

 

Так повелось еще со времен Московского царства, когда была установлена всеобщая государственная повинность, а все люди поделены на две части. Одни несли эту повинность лично: дворяне, их челядь, служившие в армии и администрации. Другие – своим досто­янием, выплачивая налоги и подати: почти все крестьяне и рядовые горожане. В отношении свободных и государственных крестьян роль уполномоченных государства по сбору податей и наложению повиннос­тей выполняли деревенские общины, в отношении крепостных – помещики.

Однако и сами дворяне, бояре, московские служилые люди, удельные князья и их дружины, то есть все высшие слои общества оставались закабалены в еще большей степени, чем низшие. Все они были слугами, холопами царя.

 

Наш великий поэт Михаил Лермонтов, высланный на тогдашнюю войну с Чечней (в 1840 году), написал при отъезде в войска:

 

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.

Быть может, за стеной Кавказа

Сокроюсь от твоих пашей,

От их всевидящего глаза,

От их всеслышащих ушей.

 

Не правда ли, весьма образное и точное описание государства "поголовного рабства"?

Особенно с учетом того, что "мундиры голубые" носили чины Корпуса жандармов, предтечи российской тайной полиции (позднее – царские охранные отделения МВД, еще позднее – ЧК, КГБ и их нынешние наследники). А пашами именовались высшие сановники Османской империи, то есть типичной азиатской деспотии.

(Напомню в связи с этим высказывание одного из постсоветских "олигархов", Бориса Березовского. Столкнувшись с перспективой уголовного преследования, он бежал из России и заявил, что в стране "накопился очень высокий потенциал рабства" и что "очень сложно изменить этот потенциал". Березовский имел в виду прежде всего сохранившуюся при В. Путине сервильность прокуратуры. Стоит отметить, однако: и сам этот могущественный магнат, прежде – фаворит Кремля, выступил теперь в роли того же "раба", безусловно зависящего от расположения верхушки властной Пирамиды.)

 

Перечисляя основные элементы, образующие порочный круг рус­ской истории, Чернышевский отводил, разумеется, место крепостничеству – но не более как одной из составляющих. А наряду с ним отмечал слабость народной энергии, непривычку частных людей к инициативе, их подавленность государством.

Очерченная Чернышевским парадигма: "всемогущее государство – подданные, лишенные инициативы", – гарантировала постоянное воспроизводство Системы. Даже реформы – как петровские (Петра I "Великого", начало XVIII века), так и проведенные в 60-х годах XIX века (Александра II "Освободителя") – не разрывали круг, но, наоборот, лишь модернизировали Систему с целью сохранить правивший режим, усилить его в ходе изменений. Отсутствие социального пространства за пределами государ­ства восполнялось в России иными реальностями – азиатчиной и само­дурством. С одной стороны – произвол, полное беззаконие, насилие, а с другой – угодливость, уступчивость, раболепство и бессилие.

Другими отрезками все того же порочного круга стали: вертикальное устройство Системы, отсутствие горизонтальных связей; атомизация общества, когда все в качестве подданных сознают себя индивидуально включенными в вертикальную "иерархию самодурства" и – лишены всякой общности интересов по горизонтали.

Постоянное самовоспроизводство Системы свидетельствует, по мнению Чернышевского, о недостаточности стихийного развития, что и является исторической спецификой России.

Где же выход? Поскольку Россия в силу ее исторической специфики превратилась, по выражению литературного критика-демократа Николая Добролюбова, в "печальное кладбище человеческой мысли и воли", она не может в ходе стихийного развития выйти на естественный путь, по которому шла Европа. "Естественный путь" – это когда раскрепощение общества сопровождалось синхронным экономическим, социальным, политическим, гражданским развитием. В России, чтобы она встала на путь раскрепощения, необходимо предварительное условие – создание политического прост­ранства. Таков ответ на вопрос "что делать?".

А как?

 

Чернышевский по-своему отвечает и на этот вопрос: с помощью "новых людей" и... может быть, профессиональных революционеров. Это должны быть лично раскрепощенные люди, уже не подданные, а граждане. Они пойдут во все классы общества, чтобы эффективно (Чернышевский подробно описывает в романе понятие такой эффективности) создавать политическую сферу.

Выделим две проблемы, которые разрабатывал Чернышевский и которые, очевидно, стали подлинным откровением для Ленина, не признававшего Откровения Божественного. Во-первых, отрицание "естественного" пути, которым продвигалась к освобождению Европа, – из-за специфики нашей истории и из-за отсутствия в стране социально и политически конституированных классов. Во-вторых, необходимость "новых" людей, индивидуально освободившихся от Системы.

Именно сюда уходят, на мой взгляд, русские корни ленинизма. Этими идеями ленинский марксизм связан с русской домарксистской социалистической или, что то же самое, с революционной народнической мыслью.

 

Замечу, что пока речь идет именно об основных русских корнях ленинизма. Позднее, со Сталиным, русификация марксизма-ленинизма расширится, отечественная почвенность еще сильнее укоренится с помощью таких истоков, как национальный, имперский, ксенофобский.

Еще одно замечание: идейная связь Ленина с Чернышевским просматривается не из открытого признания Ленина. Наоборот, он стыдливо умалчивал о своем идейном родстве с домарксистской русской демократией по этим направлениям. Для подобной "конспирации" у него имелись более чем достаточные основания. Стоило однажды проговориться, и он признался бы тем самым в том, что:

–        идеи русских предшественников для него не подлинный авторитет, не прочный фундамент, а всего лишь исходный материал, который Ленин "употребил'', дабы потом извратить и, оттолкнувшись от него, выстроить свою конструкцию, совсем не похожую на замысел предшественников;

–        во всех его теоретических построениях в качестве основы основ заложен воинствующий, антигуманный идеализм. А это уж и вовсе немыслимо: Ленин-идеалист! Кощунство какое-то!

Может быть, как раз потому всю жизнь он был вынужден мучительно рядиться в тогу материалиста, болезненно, истерично поносить, идеализм бороться против идеализма.

Сущность своей русской почвенности Ленин знал.

 

Но и об этом по порядку.

Если бы Ленин остался последовательным марксистом, он должен был, говоря об условиях успешного развития освободительного движения, придерживаться примерно следующих, бесспорных для последо­вателей Маркса, политических установок.

1. Возглавит движение рабочий класс, поскольку только ему дано самой историей уверенно смотреть в будущее и не бояться последствий классовой борьбы.

2. У пролетариата нет причин извращать факты, искажать действительность, так как в настоящем ему нечего терять, а в будущем он завладеет всем, что ему положено по праву. Прозрачность идей рабочего класса, соот­ветствие его коллективного разума основному вектору истории – это не Божий дар, а всего лишь отражение экономических и социальных условий, его места в обществе.

3. Убеждения и мысли каждого человека определяются положением класса, к которому он принадлежит, и могут изменяться с изменением этого положения. Задача – способствовать изменению объективных обстоятельств, "положения", а рабочий класс сам осуществит свою историческую миссию.

 

Однако Ленин, примерно с 1902 года, говорил и доказывал нечто совершенно противоположное.

1. Рабочий класс, по его мнению, не способен самостоятельно подняться до осознания своего исторического предназначения. Даже активное участие в классовой борьбе не ведет стихийно к выработке пролетарского политического сознания. Ленин, таким образом, по существу, отрицает классовую обусловленность мыслей и поступков пролетариата.

2. Отсюда вывод: только партия может внести социалистическое сознание в рабочий класс. Стихийность истории не преодолевается сама собой – объективно. Недостатки истории выправляются субъективно – большевистской партией.

На вопрос "что делать'' Ленин отвечал: надо выправить специфику русской истории за счет создания в ней силами партии недостающей политической сферы.

 

Оставалось ответить на вопрос "как это сделать".

Ленин ответил и на него.

В 1903 году на съезде Российской социал-демократической рабочей партии, когда разгорелся спор об устройстве партии на основе "демократического централизма", о пределах централизации и иерархии, делегат Посадовский спросил: не противоречит ли позиция Ленина и его сторонников, настаивающих на том, чтобы революционное ядро партии обладало абсолютной властью, тем основным свободам, которые они сами же провозглашают? Не будут ли при такой иерархической дисциплине нарушены минимальные гражданские свободы, например неприкосновенность личности, если так решит партийное руководство?

Ответил Георгий Плеханов: "Salus revolutial suprema lex". "Польза революции – вот высший закон". Сам Плеханов вскоре от этого положения отказался, но Ленин принял его надолго как руководство к действию. Поначалу как временное: чтобы реализовать великие социалистические цели в еще не подготовленной для них среде, не существует никаких иных средств, кроме насилия, смертных приговоров, абсолютного подавления личностных различий, всеобщей усредненности в подчинении незначительному меньшинству. Но все это лишь в переходный период для обеспечения победы над противниками. (Данные выкладки, кстати, очень близки теории и практике якобинского Террора времен Великой французской революции.)

 

Здесь надо еще раз вспомнить Чернышевского и одну из наиболее часто повторяющихся идей из романа "Что делать?": "новые люди" (Кирсанов, Лопухов, Вера) и, конечно же, "особенные люди" (Рахметов), чтобы добиться успеха, должны действовать эффективно. В этом, в частности, их отличие от ''отщепенцев" Герцена. Важнейшим условием эффективности для Ленина было требование безграничной власти для небольшой группы профессиональных революционеров, специально подготовленных для выполнения только одной цели. Чтобы ее достичь, допустимы любые средства.

К реализации этого правила Ленина подталкивал весь предшествующий "неэффективный" опыт (действительно неэффективный), все неудачные попытки чего-то добиться в крестьянской России с помощью демократических методов убеждения и пропаганды. Крестьяне выдавали чуждых им агитаторов полиции.

Чтобы преодолеть прошлый опыт, нужно не умственное возвы­шение пролетариев, которое может обернуться бесконечными спорами и разногласиями. Требуется превратить пролетариат в монолит, скованный военной дисциплиной ("Нам нужны железные батальоны пролетариата…" [34] [*]) и небольшим, но обязательным для всех набором каждодневно повторяемых формулировок-заклинаний, для чего независимая мысль и противоречия просто излишни.

(Вот и прототип ежеутренних оруэлловских "пятиминуток правды" или маоистских публичных молитв по цитатникам… Но это вам не "Аум-сенрике". Не секта какая-то, созданная ради того, чтобы купить мозги и души за деньги. Это – р-революционеры!)

 

Сугубо техническое, казалось бы, правило о методах действия в ограниченный по времени, "промежуточный" период для достижения победы над врагом развилось в конце концов в одну из мощнейших для XX века философий действия.

Ленин, наверняка не отдавая себе в этом полного отчета, действовал в духе наиболее крайних иррациональных мыслителей. Их важнейшие установки вытекали из убеждения об изначальной испорченности человеческой натуры, из того, что большинство людей глупы и слепы, а потому неспособны взять на себя ответственность за свои поступки. "Толпу" инстинктивно влечет не к активным действиям во имя счастья, а к безопасности, к покорному подчинению чьей-то воле. Поэтому "массам" всегда нужен поводырь, знающий, как их спасти, организовать жизнь по рационально выстроенному плану.

(Говоря о положении дел в стране в 2000 году, Б. Туманов отмечает: "…Российская элита остается верной по крайней мере одной своей традиции, считая народ быдлом и заботясь о как можно более длительном его поддержании в этом состоянии".)

 

 

В связи с этим напрашивается ссылка на Николая Бердяева, крупнейшего российского философа ХХ века. Рассуждая на тему "классический марксизм и марксизм русский", он заметил: "Большевизм гораздо более традиционен, чем это принято думать, он согласен со своеобразием русского исторического процесса. Произошла русификация и ориентализация марксизма".

В другом случае, сославшись на слова из легенды о Великом Инквизиторе – "ничто и никогда не было для человека и человеческого общества невыносимее свободы", – Бердяев утверждает: "Большевизм идет по стопам Великого Инквизитора. Во имя счастья и равенства дух этот хотел бы истребить все возвышающее, все качественное, все ценное, всякую свободу, всякую индивидуальность". И еще: ''Всемирный революционный социализм большевиков хочет превратить камни в хлеба, броситься в революционную бездну в надежде на революционное чудо и основать вековечное царство мира сего, подме­няющее царство Божье''. Последние слова – из работы Н. Бердяева "Религиозные основы большевизма" с подзаголовком "Из религиозной психологии русского народа".

Едва ли кто может упрекнуть Бердяева в нелюбви к России.

 

Итак, ленинский ответ на вопрос "как делать", то есть как партия должна активизировать рабочий класс, сводится к тому, что:

– не надо освобождать его от прежних цепей;

– не надо избавлять от традиционных предрассудков и ложных ценностей;

– а надо установить для него иную, более соответствующую потребностям времени, систему ограничений и правил поведения.

 

Ценность новой Системы идейных установок и ограничений будет определяться уровнем дисциплинированности, сплоченности, организованности рабочих. Построить такую Систему должны, во-первых, особые политические, социальные, экономические организации, во-вторых, определенный набор идеологических установок, понятных каждому коротких лозунгов, некий набор ценностных ориентиров, идеалов, наконец, вера в конечную цель, в сказание о воплощении счастливой жизни на земле.

Эти ленинские установки потом реализуются и в чеканной формуле Сталина "писатели – инженеры человеческих душ", и в лаконичных статьях "Морального кодекса строителя коммунизма", и в "судебных решениях на основе революционной целесообразности" (это – о беззаконных расстрелах), и, наконец, в стихах весьма талантливого поэта Владимира Маяковского о том, что

 

"единица – ноль, единица – вздор"...

 

И только тогда, в результате воплощения на практике всех этих установок станет очевидной вся грандиозность ленинского замысла, заложенного в ответах на вопросы "что" и "как делать".

 

В этом замысле, который с величайшим, можно сказать, планетар­ным, размахом реализовался в XX веке, основная характеристика – иррационализм. Воинствующий, беспощадный, всеохватывающий, то­тальный.

Бердяев, в частности, отметил: "Я думаю, что сами большевики, как это часто бывает, не знают о себе последней правды, не ведают, какого они духа. Узнать же о них последнюю правду, узнать, какого они духа, могут лишь люди религиозного сознания, обладающие религиозным критерием различения. И вот, я решаюсь сказать, что русский большевизм – явление религиозного порядка, в нем действуют некие последние религиозные энергии, если под религиозной энергией понимать не только то, что обращено к Богу. Религиозная подмена, обратная религия, антирелигия – тоже ведь явление религиозного поряд­ка, в этом есть своя абсолютность, своя конечность, своя всецелость, своя ложная, призрачная полнота. Большевизм не есть политика, не есть просто социальная борьба, не есть частная, дифференцированная сфера человеческой деятельности. Большевизм есть состояние духа и явление духа, цельное мироощущение и миросозерцание''.

В этой же работе ("Религиозные основы большевизма") Бердяев обращает внимание, что "в русской религиозной мысли всегда была апокалиптическая настроенность и устремленность. И потому ей удалось выяснить, что дух того, кто явится в конце времен и кто соблазнит своим подобием Христу, будет дейст­вовать во имя счастья и блага людей, во имя миллиона счастливых младенцев, не знающих греха. Дух этот пожелает осчастливить людей, лишив их духовной свободы" [35] [*].

 

Все – словно пособие для изучения Ленина: иррациональность, буйство всепокоряющего духа и тотальность.

Здесь тоже русские корни ленинизма и, может быть, наиболее убедительное свидетельство его русской почвенности.

В глубинных основаниях русской коллективной психологии боль­шевистские установки встречались и гармонизовали с залегавшими там веками языческо-православными мифами-идеалами. Например, с представлениями о русской соборности, о Государстве Правды, об Антихристе, о богатстве как о грехе и о богатых как о безбожниках, о России как о "Третьем Риме", о Царе-батюшке как Божьем посланнике на земле, etc.

 

Вывод из сказанного можно сделать следующий.

Глубокая укорененность большевизма (ленинизма, сталинизма, тоталитаризма) в русской почве вылилась в грандиозный социальный эксперимент XX столетия, масштаб и последствия которого в полной мере измерить и оценить, видимо, еще предстоит.

 

В отношении духовной сферы социалистического экспериментирования наиболее плодотворной мне представляется гипотеза, выра­женная формулой "удвоение несвободы''.

 

Это означает, что об­щественное сознание дореволюционной России было преимущественно традиционалистским, мифологическим. В нем господствовали иррациональные (языческие и православные) представления, символы, идеалы. О Несвободе-I здесь можно говорить в том смысле, что люди жили и действовали, руководствуясь не столько разумом, сколько предрассудками. Их свобода была скована системой мыслительных ограничений и – привычек.

На эту Несвободу-I после октября 1917 года наложили Несвободу-II. Тоже в виде каркаса или системы ограничительных установок – но на сей раз "марксистско-ленинских" и, следовательно, якобы рациональных.

 

Мощная партийно-государственная машина советской России мобилизовала все средства воздействия на умы и чувства: школу, литературу, прессу, искусство, науку, учреждения, институты, организации, карательные органы etc., – и каждодневно и поголовно оболванивала три поколения. 75 лет. И небезрезультатно.

Были и есть люди, которые верят, что обрели счастье на этой земле (в лучшем случае – убогую машину и такую же квартиру). Которые молились за Сталина в ГУЛАГе. Которые до сих пор убеждены, что Гитлер внезапно напал на Советский Союз.

А многие – ни во что не верят, но не знают, как жить.

 

Удвоенная несвобода – это и есть наиболее ощутимый результат сталинизма в духовной жизни современной России. Она же – главная причина искаженного мировосприятия, утраченной, а точнее, так и не обретенной русской идентичности.

…И снова – "собирание земель"

В национально-государственном строительстве большевики также вполне унаследовали традиции средневековой московской власти. В 1988 году, когда любые предположения о грядущем развале СССР еще нельзя было воспринимать иначе, как несбыточные, Абдурахман Авторханов заметил: "Если бы Ленин родился в Англии, то Британская империя существовала бы и поныне".

 

Выше я уже отмечал, что советская пропаганда (в частности, обслуживающая ее историческая наука) всегда подчеркивала безусловную "прогрессивность" уничтожения официальной Москвой всех русских политических конкурентов. Точно так же трактовались и любые действия, имевшие отчетливо выраженный характер внешней экспансии: насильственное расширение границ царской, а затем советской России. И всегда находились "прогрессивные" обоснования хищничества во имя "жизненно важных территорий".

(Впрочем, и тут большевики были не вполне оригинальны, они просто дали новую мотивировку имперским военным походам – "интересы мирового пролетариата". Для Гитлера, скажем, "жизненно важными" ради "высшей расы" были, для начала, Европа и Россия. Для Японии – тогда же – Азия, особенно Китай и Сибирь. Да и история Соединенных Штатов, как известно, начиналась – и продолжалась практически до конца XIX века – с почти поголовного истребления коренного населения Северной Америки, "диких" индейцев. За что, правда, перед оставшимися краснокожими власти позднее извинились… А если заглянуть поглубже в историю, то примерам несть числа.)

Упоминавшийся уже Василий Ключевский предложил для объяснения российской экспансии стремление к "естественным границам", то есть к Балтийскому морю на западе и к Тихому океану на востоке. Если учесть, однако, что как нация русские формировались между Волгой, Доном и Карпатами, трудно считать "естественным" начавшееся уже в конце XVI века вторжение в Сибирь. (Теперь в сознании западного обывателя Сибирь – как раз олицетворение России.) С таким же успехом можно, например, приписать поиск "естественных" границ Монголии Чингисхану, обнаружившему их все на том же Тихом океане (в захваченном Китае) и на берегах Адриатики... Еще в XIII веке.

 

Собственно формирование Российской империи началось с 1721 года в царствование Петра I. И началось продолжением экспансии – походами на юг, против турок (за выход к "естественным" Азовскому, а затем и Черному морям), и на запад, против шведов (к Балтийскому). Сегодняшняя, постсоветская пропаганда приветствует сооружение колоссального урода работы Зураба Церетели – памятника Петру среди исторической застройки Москвы – и вполне разделяет аргументацию агрессии, сформулированную Ключевским: следовало нападать, чтобы обезопасить границы, следовало воевать за рубежом, чтобы обезопасить российскую внешнюю торговлю… (Впрочем, апологеты империализма всюду повторяют одинаковые тезисы.)

Туркестан стал территорией короны Романовых только во второй половине XIX века. "Гуманитарную миссию" "защиты" центральноазиатских народов от английской колонизации показал художник Василий Верещагин, сопровождавший русские войска. Среди его полотен есть "Апофеоз войны": пирамиды (опять пирамиды!..) выжженных добела туркестанским солнцем человеческих черепов. Так, "мирно и добровольно", по официальной версии, принимали азиаты блага русской культуры. (Хотя и просвещенные англичане, кстати, тоже не слишком церемонились в Индии. А в Афганистане, напротив, "защищали" туземцев от русских колонизаторов…)

На Кавказе "наша" империя воевала ради защиты единоверцев от исламского ига. Про то, что чеченцы (и не только они) – мусульмане и вовсе не стремились под руку Москвы, наши "национал-патриоты" вспоминать не любят. Между тем, первое восстание горцев против русской колонизации чеченец Ушурма возглавил еще в 1785 году. А война, которую теперь называют Первой Кавказской (в отличие от ведущихся "демократическими" правителями нынешней России), фактически закончилась, как и в Средней Азии, лишь во второй половине XIX века.

И на Балканах русские воевали во спасение "братьев-славян" от мусульманской Османской империи. Когда сегодня московские "патриоты-професионалы" хором выступают за "братьев-сербов", они спекулируют на единоверии, а не единокровии (при том, что сами в большинстве лишь демонстририруют религиозное чувство, оставаясь по сути безбожниками). Они "забывают", что православные сербы, католики-хорваты и мусульмане-босняки – этнически единый славянский народ, принадлежащий к разным конфессиям. Сербский и хорватский языки различаются только графикой, до развала титовской Югославии это был один язык – сербскохорватский.

Затем "жизненным интересом" – и одной из главных причин соучастия в развязывании Первой мировой войны – стали Босфор и Дарданеллы. Враждебная Турция могла отрезать Россию от Средиземного моря…

Затем Российская империя Романовых рухнула. Пришел черед большевиков.

 

Владимир Ленин, безусловно, стоит в ряду самых выдающихся практических политиков за всю историю человечества, "эффективность" его – на грани гениальности (я оставляю сейчас в стороне нравственные оценки такого гения).

Его вклад в какую бы то ни было философскую либо социальную теорию, однако, ничтожен – если не считать огромного количества новых терминов, изобретенных для "обличения" старых понятий с нужной Ленину в каждый данный момент точки зрения.

Одним из подобных ленинских "открытий" стала его собственная разработка "империализма как высшей стадии капитализма". Российскую разновидность этой "высшей стадии" он обозвал "военно-феодальным империализмом", а Россию, повторяя Александра Герцена, – "тюрьмой народов".

 

Сегодняшние наследники Ленина – как номинальные (Коммунистическая партия Российской Федерации), так и отрекшиеся от него ("демократическая" власть) – вполне усвоили макиавеллевские принципы его политики. Важнейший инструмент при этом – "двойные стандарты": одни программы и лозунги предназначены для "внутреннего", другие – для "внешнего" пользования. Нынешний главный российский коммунист Геннадий Зюганов обещает трудящимся отнять и поделить легализованную в 90-е годы частную собственность, а в Давосе рассказывает мировой политической и экономической элите о трансформации российских коммунистов в социал-демократов западного толка.

 

На пути к власти Ленин готов был обещать кому и что угодно, в том числе пресловутое "право наций на самоопределение вплоть до отделения". Получив власть, ленинцы-сталинцы, если использовать формулировку Авторханова, из "тюрьмы народов" сделали "ГУЛАГ народов".

 

В январе 1918 года III съезд Советов принял "Декларацию прав народов России", в которой обещал всем желающим "самоопределение вплоть до отделения".

Народы не замедлили этим воспользоваться: от Империи отложились Польша, Финляндия, Украина, Белоруссия, прибалтийские губернии (Литва, Латвия, Эстония), Татаро-Башкирия, Северный Кавказ и все Закавказье (Грузия, Армения, Азербайджан), Туркестан.

 

Те народы, что живут на границе России с Западом – Польша, Финляндия, прибалты, – временно "ушли живыми" [36] [*].

Поволжских татар и башкир ленинские отряды вразумили в том же 1918 г.

Долго бились большевики за Украину, которая очень хотела остаться сама по себе. (Для иностранного читателя: "Киев – мать городов русских". Украинцы – и, видимо, справедливо –  отказываются считать себя "младшим братом" по отношению к "москалям" – России, олицетворенной московской Властью.) В 1917-1920 годах Украину оккупировали пять раз: по одному – германцы и генерал Деникин (он-то был убежден, что не оккупирует, а освобождает), трижды – Красная армия. Да еще и поляки "отметились" в Киеве весной 1920 года.

Это может казаться американцу дремучей стариной, вроде покорения Дикого Запада. Но это было три или четыре поколения назад.

И Украина стала советской социалистической республикой в составе Союза тех же республик.

Массовые репрессии против "национальных" большевиков начались на Украине раньше, чем в коренной России. Попытки слишком буквально толковать пресловутый тезис о "самоопределении вплоть до отделения" и объявленные советской конституцией суверенные права республик, борьба за сохранение национальной культуры, украинского языка привели только к физическому уничтожению или эмиграции национальной элиты.

А в 1931 году Сталин приступил к уничтожению крестьян и устроил на Украине "гладомор", о котором до сих пор там вспоминают с содроганием. В результате этой кампании было уничтожено эффективное сельское хозяйство, погибли до 6 миллионов человек, а наследник империи – Советский Союз – из экспортера зерна стал импортером и оставался им вплоть до своего развала в 1991 году.

Советскую власть пережила Организация украинских националистов (ОУН), несмотря на убийство в 1959 году в Мюнхене чекистами ее вождя Степана Бандеры. ОУН и сейчас выступает главной антимосковской силой на Украине, особенно на Правобережной, то есть в западных областях воссозданного независимого украинского государства.

 

Едва ли можно считать моложе русской государственность туркестанских народов. Уже в VI веке их объединял Тюркский каганат. С середины VIII века, после завоевания Средней Азии арабами, началась исламизация этой территории. Тогда появились, в частности, такие жемчужины мировой культуры, как Самарканд, Ташкент и Бухара. После череды нашествий и междоусобиц в Туркестане сложились три самостоятельные государства: Бухарское, Кокандское и Хорезмское ханства, – связанные исламом и культурной общностью. Ханства активно торговали с Россией, в начале XIX века получили ее дипломатическое признание… Но искушение сырьевыми богатствами Туркестана оказалось слишком сильно для "естественных интересов" империи, и в 1864–1881 годах она покорила ханства. (Впечатления художника Верещагина от "мирного присоединения" упомянуты выше.) Тогда же возникло вооруженное антиколониальное сопротивление – басмачество.

Большевики активно использовали антиимперские настроения туркестанцев в борьбе с Белым движением, стоявшим преимущественно на монархических позициях, не отказавшимся от лозунга "единой и неделимой" России. Но сопротивление тюркских народов против новой, советской империи оказалось столь упорным, что сами большевики смогли подавить басмачество только к концу 1920-х годов, неоднократно прибегая к хитроумным политическим маневрам и отступая от антиисламской пропаганды. Среди частей командующего красным Туркестанским фронтом Василия Фрунзе, который практически завершил разгром крупных повстанческих отрядов, воевали, например, два "красных мусульманских конных полка"!

После того как советы окончательно победили, они с лихвой отыгрались на побежденных. Точное число жертв среди населения Средней Азии неизвестно, но по официальной советской статистике на территории СССР в 1923 году жили 30 млн мусульман, а в 1959-м – 24… При этом еще следует учесть традиционно высокую рождаемость в бедных мусульманских областях.

 

Аналогичным образом царизм и большевики, сменяя друг друга, "осваивали" Кавказ. Империя Романовых спекулировала здесь на упомянутой идее защиты единоверцев и на "естественных рубежах" обороны страны от Турции и Персии. Коммунисты сначала – в борьбе с белыми армиями – предложили все то же "самоопределение вплоть до отделения", а потом железной рукой задавили воссозданные национальные государства Закавказья – "во имя интересов трудящихся". И только во времена "холодной войны" достоянием мировой общественности стали сведения о геноциде на Северном Кавказе, результатом которого стало уничтожение до половины некоторых народов (чеченцев, ингушей, балкарцев и других).

 

Польшу Сталин по договору с Гитлером смог расчленить только в 1939 году. Год спустя на том же основании советы вновь аннексировали прибалтийские республики. Ставшая жертвой агрессии Финляндия сумела сохранить независимость, пойдя на некоторые территориальные уступки. Польше капитуляция обошлась в гибель 20 000 человек из числа офицеров, духовенства, интеллектуальной "буржуазной" элиты: большевики стремились предотвратить возможность возрождения поляков как нации. Из прибалтийских стран было депортировано около трети населения…

 

Отдельного разговора заслуживает инструментарий строительства советской империи – помимо голого имперского насилия, – а именно: политика принудительной русификации, денационализации и ассимиляции колонизуемых народов. Однако это очень большая проблема, к тому же хорошо разработанная многими авторами, и подобный разговор далеко увел бы нас в сторону от главной темы моей книги – состояния сегодняшней России и ее взаимоотношений с "остальным миром".

 

Во что вылился в конечном счете коммунистический колониализм после 1991 года – широко известно.

Он обернулся политическим отторжением России (в разной степени) всеми бывшими "союзными республиками", за исключением, может быть, Белоруссии – в силу родового сходства все еще советского режима Александра Лукашенко и постсоветской российской власти.

Раздуванием антирусских настроений на бывших "окраинах".

Миллионами беженцев в коренную Россию из Средней Азии, Прибалтики, с Кавказа и даже Украины.

Десятками тлеющих, а порой вспыхивающих межэтнических конфликтов на всем пространстве бывшего СССР.

Наконец, кровавой бойней в Чечне, уже унесшей десятки тысяч человеческих жизней…

 

Практически во всех странах Союза независимых государств (СНГ) (не говоря уже о странах Балтии), возникшего на обломках Советского Союза к власти пришли люди, которые не  забыли коммунистические времена и национальное унижение со стороны Москвы. Вдобавок большинство новых президентов и премьеров отягощены тем же "революционным", коммунистическим воспитанием. И еще большой вопрос – какие перспективы ждут в обозримом будущем интеграцию в рамках СНГ, которую все президенты и премьеры официально приветствуют?..

Глобализм
по-большевистски

Внешнюю политику имперской, советской и постсоветской России на Западе представляют существенно лучше, чем внутренние проблемы нашей новой и новейшей истории. С "новейшей" российской внешней политикой Запад сталкивается непосредственно, – другое дело, что и ее часто воспринимает неадекватно.

Глобальные устремления большевиков, кажется, не должны быть секретом для современных "глобалистов". Но терминологические совпадения могли бы и заставить призадуматься.

 

Персидские цари несли ахейским "варварам", по собственному убеждению, тогдашний "новый порядок" и высокую культуру. Между делом, правда, они уничтожали культуру греческую – сожгли, скажем, великолепные Афины, – но это уже просто от яростного непонимания происходящего и от неприятия грядущей катастрофы. А так, в общем-то, ничего особого не требовали: просто желали заменить старую власть.

Колоссальное влияние тогдашнего "глобалиста" Александра Македонского на всю покоренную им, в свою очередь, Персию и на Египет сомнению никто, кажется, не подвергает. Даже после ранней смерти императора и распада созданной им тогдашней действительно великой державы эллинизм еще долгие годы воздействовал на культурную (в самом широком смысле термина) жизнь Средиземноморья и даже зацепился кое-где в материковой Азии. Но Александр также ведь ничего зверского в отношении покоренных народов не предпринимал: знать местную не трогал, религии чужие уважал… Признай новую власть, "новый порядок" – и живи себе на здоровье. (То же можно подумать о сути различий гитлеровского Ordnung'а и "нового мирового порядка" теперешних "глобалистов". Хотя, конечно, как можно сравнивать…) Правда, и он сумел отличиться в неправильную сторону – Персеполь сжег.

Римская империя тоже только с варварами воевала! Неважно, что фараоны постарее Рима… Но была весьма веротерпима: требовала только "кесарю кесарево отдать". Хотя Иерусалим все же разнесла по камешкам.

Ну, и так далее.

Христианнейший Барбаросса.

Наполеон… Тоже, кстати, великую культуру нес – французскую. Правда, приказал Кремль взорвать, а кирасиры его в православных храмах гадили и конюшни устраивали. В итоге, по некоторым оценкам, – два миллиона трупов.

Над Британской империей никогда не заходило солнце. И при этом – старейшая из современных демократий. "Озерная школа", английские газоны и парки. "Rule, Britannia"… Правда, сипаев к орудийным дулам привязывали и афганцам истину вколачивали в головы не хуже, чем русские полтора столетия спустя.

Правоверные католики Писарро и Кортес изрядно потрудились над внушением христианских ценностей аборигенам Латинской Америки; не признающие Папу английские эмигранты – над приобщением к протестантской этике аборигенов североамериканских. Вот только индейцы почему-то вымирали при этом. Уж как хотел Вождь Джозеф своих неперсе в Канаду увести ("Let My People Go", между прочим…) – догнали у самой границы, поубивали без различия пола и возраста, а оставшихся загнали в резервацию, где они благополучно продолжали вымирать.

Гитлер, кстати, тоже замышлял Третий Рейх как всемирную конструкцию на основе замечательной германской культуры.

 

…Но – никаких аналогий с современным "глобализмом" (о нем – в последней главе). Речь идет о конкретных Российской и советской империях.

 

Так вот, "старые" российские империалисты, как я напомнил выше, методично расширяли "естественные границы" в Азии с конца XVI, в Европе – с начала XVIII века. И тешили себя представляя Москву "Третьим Римом". Однако они, во всяком случае, не рассуждали вслух о мировом господстве.

У большевиков, которые наследовали Романовым, фантазия оказалась куда богаче.

 

Лозунг "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" Маркс и Энгельс выдвинули еще в 1848 году (в том же "Манифесте Коммунистической партии"). Потом он стал девизом всех коммунистических и социалистических интернационалов, был вынесен и на знамя российских коммунистов.

Для ленинцев-сталинцев (а после хрущевцев, брежневцев и андроповцев) этот призыв означал только одно: "насильственное ниспровержение всего существующего строя" (по "Манифесту…") и строительство всемирной "пролетарской" империи. Не нацистской, не национальной или расистской, а "временно-классовой" – до построения коммунизма во всем мире… То есть, по существу, империи все той же кучки высших московских партийных функционеров. (А. Авторханов свою книгу, посвященную национальному вопросу в СССР, озаглавил "Империя Кремля" [37] .)

 

Приверженность Ленина идее мирового господства через посредство мировой революции для специалистов несомненна.

В 1918 году, когда власть большевиков в самой России висела на волоске, они, тем не менее, изыскивали ресурсы поддержать прокоммунистические мятежи в Германии и Венгрии. Поддержка оказалась недостаточной, законные власти жестоко подавили германские и мадьярские советы. Тогда же захлебнулись – именно по вполне объективной нехватке ресурсов – попытки советской аннексии Польши, Финляндии и прибалтийских республик, которые реализовали пресловутое "право на отделение".

В 1919 году был создан Коммунистический интернационал (Коминтерн) – мощнейший инструмент всемирной революционной провокации. (Иосиф Сталин разогнал его только в 1943 году, разочарованный неэффективностью Коминтерна во время войны СССР с Гитлером и вынуждаемый необходимостью налаживать сотрудничество с союзниками).

В 1920 году закончилась крахом новая агрессия большевиков против Польши.

 

При всей конспиративности большевиков – и в значительной мере благодаря немецкой педантичности нацистов – накоплено уже достаточно много документальных свидетельств того, что Сталин готовил Гитлера на роль "ледокола" мировой революции. Согласно Версальскому договору, скажем, Германия не имела права на создание наступательных видов вооруженных сил – и германские офицеры проходили подготовку в трех специально созданных центрах на территории СССР: для воздушной, танковой и химической войны. Среди прочих здесь обучался будущий лучший командующий гитлеровскими танковыми армадами генерал-полковник Хайнц Гудериан… (Дошедший, кстати, как упоминалось, в 1941 году до Москвы.)

Независимая Польша особенно раздражала русского империалиста, хотя и  грузина, Сталина. Формальное политическое соглашение между СССР и нацистской Германией, открывшее путь Второй мировой войне, было заключено 23 августа 1939 года, а 19 августа его предварил торговый договор.

В тот же день (19-го) на заседании высшего органа российской компартии – Политбюро – "Хозяин" заявил: "Опыт последних двадцати лет показывает, что в мирное время невозможно иметь в Европе коммунистическое движение, сильное до такой степени, чтобы большевистская партия смогла бы захватить власть. Диктатура этой партии становится возможной только в результате большой войны. Мы сделаем свой выбор, и он ясен… (Курсив мой. – Ю. А.) Первым преимуществом, которое мы извлечем, будет уничтожение Польши до самых подступов к Варшаве, включая украинскую Галицию".

 

Вот еще один змеиный клубок новейшей истории России. Теперь в нем сплетаются "интернационально-пролетарский" империализм советских коммунистов с их рекламным миролюбием и ставка на Гитлера – одновременно как официального агрессора против Польши и как на фактического зачинателя мировой войны, которая обеспечит грядущую мировую победу коммунизма…

 

Гитлер поздно понял, что для большевиков он всего-навсего – полезный смертник, которого ожидает после победы в Европе большевистский (чекистский, не хуже гестаповского) выстрел в затылок. А поняв, решился на авантюру, на попытку "блиц-крига" против советов, чему никак не хотел верить в высшей степени расчетливый политикан Сталин. "Хозяин" был, среди прочего, замечательно начитан и отлично знал: еще Бисмарк предсказывал Германии неизбежную гибель в войне на два фронта.

Сухопутного фронта в Западной Европе в июне 1941 года фактически не существовало. Гитлер, вдохновленный победами и докладами о низкой боеспособности Красной армии, надеялся "снять" потенциальный второй фронт (с Россией) до зимы того же года. И начал ту войну, которую Фил Донахью назвал "неизвестной войной" – неизвестной для американцев.

Гитлер просчитался. Он не учел:

–        вполне "азиатской" способности Сталина и его генералов останавливать танковые колонны завалами из собственных живых солдат;

–        наряду с безусловной жестокостью – безусловный полководческий талант молодых советских генералов, основанный на русской военной школе и

–        главное – неготовность народов России принять оккупацию "чужого" людоеда взамен привычного рабства у "своего" деспота.

К тому же Сталин и его сатрапы мастерски владели искусством пропаганды… Война стала Отечественной, в которой население России издавна было приучено не жалеть ни себя, ни противника и которая ведется отнюдь не в соответствии с Гаагской конвенцией.

 

В феврале 1945 года Красная армия и союзники добивали нацистов в Европе. Поражение стран "Оси" (Германия – Италия – Япония) стало вопросом нескольких месяцев, но Советский Союз формально сохранял по отношению к японцам нейтралитет.

В феврале 1945 года генеральный секретарь Иосиф Сталин принял президента Франклина Рузвельта и премьера Уинстона Черчилля в бывшей императорской (sic!) резиденции в Крыму, в Ливадии, предместье Ялты.

 

Хочется верить, сегодняшние американцы еще помнят шок Перл-Харбора и кошмар войны с Японией на тихоокеанских островах не хуже, чем мы помним лето 1941 года, Сталинград, Курскую дугу. Президент США в Ялте очень не хотел многократно умножать потери американцев и готов был, видимо, почти на любые уступки ради включения русских в разгром японцев.

(Потом уже выяснилось: для падения Токио не хватало лишь ткнуть его пальцем. Атомные бомбы император и его камарилья вообще не заметили – в конце концов, при бомбежке Дрездена в феврале 1945 г. обычными боеприпасами Америка и Англия убили больше мирного населения, чем в Хиросиме или Нагасаки, но Гитлера это нисколько не подвигнуло к капитуляции. У Японии к лету 1945-го уже просто не оставалось сил противостоять американскому вторжению.)

И ради того, чтобы СССР начал военную кампанию против японцев, Рузвельт уступил Сталину то, что, казалось бы, к "жизненно важным" интересам Соединенных Штатов не относится. В Ялте он вместе с Черчиллем фактически отнес к сфере влияния советов – при всех оговорках о будущем "демократическом выборе" обсуждаемых наций – такую "ерунду", как вся Восточная Европа (в том числе Балканы), почти половина Германии и Китай.

 

В результате "Империя Кремля", хотя скорее с сателлитами, а не колониями, охватила огромную часть Евразии. Число ее фактических подданных превысило треть населения планеты.

…Позднее американские власти сочли нужным жертвовать американскими солдатами, чтобы защитить "интересы США" в гораздо более удаленных от них Корее и Вьетнаме. Не говоря уже о борьбе Штатов с прокоммунистическими режимами на своем "заднем дворе" – в Латинской Америке, в Карибском море.

Но 1 октября 1949 года, с провозглашением Китайской народной республики под начальством Мао Цзэдуна – тогдашнего вассала Москвы, российский коммунистический империализм имел все основания торжествовать и надеяться на глобальную победу.

 

В 1953 году, после трехлетней войны с крайне переменным успехом, советы и США (американцы, между прочим, и тогда составили 95 % так называемых "сил ООН", то есть сил, воевавших на стороне Южной Кореи) "согласились на ничью". Теперь только просматриваются первые робкие подходы к воссоединению двух Корей. Которая на самом деле одна, и в ней даже нет корейской Берлинской стены… А 38-ю параллель обозначили 47 лет назад, чтобы было на чем остановиться и с чего начать жить после войны.

В 1972-м Соединенные Штаты пришли к выводу, что дешевле испить чашу позора, но бежать из непокорного Вьетнама. Потери там, кстати, были похуже советско-российских в среднеазиатской войне: за десять лет в Афганистане мы "чисто убитыми" меньше полутора своих дивизий погубили, американцы за пять лет во Вьетнаме – почти четыре дивизии.

 

Почему у солдат, которые действительно защищали Отечество, нет ни "вьетнамского", ни "чеченского" синдрома?..

 

Ну, а на новых окраинах общепризнанной Советской Империи советы продолжали объяснять всем туземным патриотам, что танки – лучше любых советов.

Конечно, танки – они понятней любой демократии. Черчилль же признал, что "демократия – лучшее из худшего".

В 1953 году советские танки "внушали истину" "неразумным" и  непонятливым берлинским немцам (эти уж точно "неразумные", забыли 1945 год…).

В 1956-м – мадьярам.

 

В 1962 году – Фидель Кастро устроил нам Карибский кризис. (Он во всем виноват! Он выпросил у Никиты Хрущева тактические ракеты с атомными боеголовками. И сразу сделался из обычного латиноамериканского "революционера" символом социализма, а Куба – "Островом Свободы".)

Мы – все, живущие на Земле, – тогда впервые совсем реально оказались перед перспективой отделения души от бренного тела. Независимо от вероисповедания. Почему-то у товарища Н.С. Хрущева и господина Дж. Ф. Кеннеди хватило ума… Может быть, Бог есть?

 

В 1968 году советы вразумили чехословацких братьев-славян. Бредни о "социализме с человеческим лицом" грозили перейти в "антинаучное" бернштейнианство и социал-демократию. Это, конечно, ерунда, но фланг Империи разваливался.

Еще потом – в 1981 году ­– опять спасли от капитализма Польшу.  Там до сих пор не могут разобраться: ну, ввел генерал Ярузельский военное положение, "Солидарность" в тюрьму посадил. А если бы он воевать с СССР начал?..

 

А чуть раньше – с декабря 1979 года – решили помочь строить социализм в Афганистане. Результат, как упоминалось, – 15 тыс. убитых советских бойцов и, по достаточно убедительным оценкам, около миллиона убитых афганцев обоего пола и всякого возраста…

 

Отдельная история – и уже неплохо прописанная – деятельность советской политической разведки. Наши "рыцари плаща и кинжала" не уступали и не желают уступить англо-, германо-, японо- или китаеязычным коллегам. "Наши" тоже умеют боевые самолеты продать в районы военных действий, а при нужде – какого-нибудь "бананового" президента вознести либо низвергнуть. Хотя есть подозрение, что французы и КГБ, и ЦРУ в Африке все же по абсолютному рейтингу переиграли: Центральноафриканского императора-людоеда (в буквальном смысле слова – людоеда, каннибала) Бокассу "сделали" французские "специальные службы".

Но – это на периферии современной мировой политики и не имеет ровно никакого отношения к моей теме. Как, впрочем, и многое другое, о чем я пишу в этой книге. Sapienti sat.

 

В 1991 году Империя рухнула.

Збигнев Бжезинский назвал это "Великий провал".

Можно долго рассуждать и спорить на данную тему. Я констатирую факт и хочу понять, какие нас ждут последствия и как мы можем на них повлиять.

Массовое насилие –  норма и суть советского коммунизма

Основная причина большевистских массовых репрессий – на нее указывали многие, например Хайек и Бруцкус, – в попытке уравнять людей, неравных по своим природным возможностям, способностям, наклонностям и т. п. Единственное средство для этого – насилие.

В частности, как отмечал Бруцкус, поскольку колебания в спросе на товары не отражаются на ценах и вознаграждении рабочих, социалистическое хозяйство не имеет механизма, вызывающего распределение труда в соответствии с общественными потребностями. Но поскольку такое распределение все же необходимо – его приходится устанавливать принудительно.

 "Трудовые армии" – идеальная форма организации труда в условиях социализма. Как известно, впоследствии на смену "трудармиям" Троцкого пришли сталинские "армии" Архипелага ГУЛАГа.

 

Это причина доктринальная. Но есть и специфически русская. Как известно, основным атрибутом социалистической символики стали серп и молот. Молот призван символизировать перемены и модернизацию, серп – традиционные основания России, а вместе они на равных должны были обеспечить единую социальную основу социализма – союз рабочих и крестьян.

На практике же только деревня могла финансировать развитие города. Других материальных источников модернизации – особенно если учесть навязанные сталинским режимом сроки – просто не существовало. Требовалось лишить всех благ подавляющее большинство населения – крестьян, запретить им переселяться в город и превратить их в рабочих и солдат режима. В очередной раз возобладал старый принцип "человек для", и сталинизм восторжествовал, опираясь на прочные рессоры русского традиционализма.

 

Правда, не сразу. Сначала пришлось пройти долгий путь невиданного насилия. Поддержав большевиков на том этапе революции, когда она проходила под лозунгами "грабь награбленное" и "земля – крестьянам", "серп" решительно пошел против "молота" и большевиков, как только начались продразверстка, хлебная монополия, строительство совхозов и коммун.

Только в 1918 году в 20 губерниях Центральной России прошло 245 крупных крестьянских мятежей. За ними последовали восстания и крестьянские войны в Белоруссии, Туркестане, Тамбовской губернии, в Поволжье, в Западной Сибири, на Украине.

Поверженный Кронштадт.

Невиданно кровавая коллективизация.

 

Последние обобщенные итоги массового насилия и сознательного уничтожения людей в эпоху коммунизма во всем мире приведены в вышедшей во Франции "Черной книге коммунизма" [38] .

Ее авторы оценивают жертвы коммунизма в 85–100 млн чел., из которых:

20 млн приходятся на СССР;

65                – на Китай;

1                  – на Вьетнам;

2                  – на Северную Корею;

2                  – на Камбоджу; 

1                  – на Восточную Европу;

150 000            – на Латинскую Америку;

1,7 млн            – на Африку;

1,5               – на Афганистан.

Около 10 млн – жертвы международного коммунистического движения и компартий, не состоявших у власти.

 

Нельзя сказать, что приведенные данные бесспорны. Авторам книги приходилось оценивать число жертв в основном как "дефицит" в поколениях в сравнении с численностью таких поколений при нормальной динамике роста населения. Но сам порядок чисел дает основание авторам определить "коммунизм" как сознательное массовое уничтожение людей с целью "окончательного решения" классового конфликта, как "рукотворные катастрофы" (man-made demographic disastеrs) ХХ века.

Если к данным "Черной книги" добавить число жертв всех войн и военных конфликтов ХХ века, к развязыванию которых коммунизм имеет непосредственное отношение; если при этом не забывать о катастрофических последствиях производства ядерного оружия и испытаний его на людях и о многих других подобного рода экологических экспериментах коммунизма, – общая картина насильственного уничтожения людей будет еще более внушительной.

 

После выхода "Черной книги коммунизма" на нее последовали многочисленные рецензии и отклики во всем мире, и теперь уже создается солидная основа для концептуализации проблемы "насилие и жертвы коммунизма".

Одну из последних попыток продвинуться в этом направлении, в целом плодотворную, на мой взгляд, предпринял, в частности, Александр Донде в работе "Проект суда над коммунизмом как вариант исторической рефлексии и факт общественной жизни" (О "Черной книге коммунизма" и не только о ней) [39] .

 

Правда, основное, можно сказать – базовое, положение концептуализации проблемы "жертв коммунизма", по Донде, к числу бесспорных никак не отнесешь. Он считает, что концептуализация этого феномена нуждается в отходе как от этической оценки, так и от судебного постановления типа "обвинить–оправдать". Хотя автор и констатирует, что содержательность интерпретации всегда сопровождается некоторой утратой нейтральности, он, тем не менее, пытается обосновать, что ни морально-нравственные оценки, ни судебно-криминальную терминологию нельзя смешивать с процессом познания: попадая в совершенно иной исторический контекст, этические и правовые оценки коммунизма "интеллектуально коррумпируют" научное исследование.

Вот здесь-то и проблема. Коммунизм для нас не где-то далеко – на Кубе или в Китае. В России он – не только прошлое, он еще и живая наша история. Даже насилие в самых разнообразных видах, представшее при коммунизме в самой ужасной форме массовых убийств, практикуется по сей день: от пыток заключенных до новой Чеченской кампании.

 

Проблема, на мой взгляд, в том и состоит: можно ли регулировать эту живую историю исключительно рациональным образом, если у нее, у этой живой истории, хотя бы предположительно, должны быть и нравственные, и правовые основания?

Иными словами, может ли общество без морально-нравственной и правовой декоммунизации осуществить переход в иное состояние по сравнению с прошлым?

 

Пока что все выглядит так, что основные проблемы России проистекают не из окончания эпохи коммунизма, а из неспособности, в отличие от стран Центральной и Восточной Европы, Балтии, выйти из этой эпохи, осуществить переход в посткоммунизм.

А неспособность осуществить переход, может быть, и объясняется тем, что ельцинский режим, вместо декоммунизации, предъявления счета коммунизму за рукотворные демографические катастрофы, занялся приватизацией в свою пользу прежнего режима – а заодно с режимом и нерукотворных недр земли, как и всего созданного на ней руками многих поколений.

Возможно ли в принципе из подобной исходной точки и на такой основе прийти к "социальному контракту", о котором говорит наследник Ельцина Путин? К согласию между обществом и властью (этим режимом) в качестве одного из условий национального и гражданского возрождения России? Может ли наступить социальное согласие в обществе, раздираемом столь глубокими конфликтами? Возможно ли перейти к умиротворению над столь глубокой пропастью, не имея моста в виде нравственно-правового преодоления коммунизма?

Следует ли искать практический ответ на этот вопрос или оставаться с неутешительным выводом, который делает Донде: вряд ли можно избежать вспышек массового насилия с помощью рационализации жизни и ее регулирования с помощью моральных норм?

Но ведь такая вспышка, случись она в России, не дай Бог, приведет еще раз (но теперь уже и весь остальной мир!) к очередной рукотворной демографической катастрофе.

 

Более продуктивным и весьма оригинальным выглядит объяснение автором массовых репрессий, когда он пытается определить объективное содержание эпохи коммунизма, или, точнее, содержание одной из составляющих этой эпохи. Донде расценивает строительство коммунизма во время первых пятилеток как фазу первоначального накопления капитала – с точки зрения "мир-системного анализа" (то есть имея в виду подобную стадию, этап, состояние общества и его экономики по сравнению с развитием мировой истории). Далее он констатирует: коммунистическое правление было особенно жестоким на тех территориях земной поверхности, где общество проявило значительную волю к модернизации и где начальная фаза этой модернизации проходила в условиях массивного аграрного перенаселения и полного отсутствия источников накопления.

Иными словами, если строительство коммунизма – фаза первоначального накопления, а модернизация России под водительством ВКП(б) – всего лишь местный вариант развития капитализма, то массовые репрессии – это частный случай тех жертв, которые принесла на алтарь капитализма европейская деревня. То есть репрессии коммунизма и рукотворная демографическая катастрофа – просто бесцеремонное устранение "избыточного" населения, организованное решение проблемы "мальтузианских ножниц".

Или, если рассматривать объективное содержание коммунистической эпохи в категориях перехода от "традиционного общества" к "обществу экономического роста", то массовые репрессии в России (так же, как в Китае, на Кубе…) – это, опять-таки, всего лишь частные способы обеспечения отрыва, момента перехода (take-off) от одного типа общества к другому.

Если прежде "мальтузианские ножницы" сходились и расходились в зависимости от соотнесенности количества избыточного населения и природной урожайности земли, то теперь экономический рост перестал зависеть от количества народонаселения. В странах Западной Европы этот переход произошел где-то в первой четверти ХIХ века, у нас (пока что не окончательный) – в ходе построения коммунизма. Получается столь же рационально, сколь и шокирующе: массовые репрессии как эффективное и характерное для ХХ века средство решения аграрной проблемы и обеспечения поступательного развития обществ с избыточным населением.

 

Надо подчеркнуть, что А. Донде не сводит объективное содержание эпохи коммунизма и объяснение массовых репрессий к первоначальному накоплению. Напротив, он постоянно и справедливо, на мой взгляд, настаивает, что история разворачивается сразу в нескольких содержательных планах. И эпоха коммунизма в этом смысле не исключение. Она была не только эпохой коммунистического правления, как обозначено в "Черной книге", но и революций, эпохой религиозных войн, "первоначального накопления" и т. д., и т. п.

Массовые репрессии выражали различные типологические состояния общества, смену институтов, определенных качеств, каждое из которых имеет собственную инерцию, логику развития. В качестве примеров такого рода различных состояний общества, когда вершились массовые репрессии, можно назвать, например, свойственное революционным эпохам вообще "no rule time", или "state of nature", что означает по-русски "безвременье", "смуту", "дикость".

Можно сослаться на свойственное подобным эпохам состояние "растерзанной души" – l’ame dechirée, понятие "конфликта в обществе", "духовной атмосферы насилия", которой присущи острая подозрительность, фатализм, нетерпимость.

 

Нельзя при всем этом забывать о доктринальных западнических основах большевизма и в то же время о его почвеннических русских корнях. Надо иметь в виду и азиатско-пирамидальный характер русской власти и имманентно присущую ей традицию исключительно насильственного разрешения конфликтов. Следует учитывать даже характеры и личные качества как основных героев исторической драмы, так и особенности коллективной психологии: "загадку русской души", проблему "палачи-жертвы" и многое другое.

Между всеми этими состояниями, качествами, привычками, стереотипами есть соотнесенности, согласования, но они не всегда сводятся к каузальной зависимости. Можно ли считать какую-то тему из перечисленных и множества других подобного рода ведущей, контрапунктной? Возможно ли вообще их иерархиризировать в ходе исторической реконструкции и концептуализации проблемы насилия и массовых репрессий коммунизма? Да, конечно.

Но в качестве высшего пилотажа...

 

Русское насилие, его размах и гигантское наследие (включая Чечню сегодня) – это монголо-византийско-социалистический и в то же время – общечеловеческий синтез.

 

ОГЛАВЛЕНИЕ